– Эй, что с тобой? – окликнул Влад. – Ты как будто спишь.
– Я не сплю. – Я смотрела на него пристально, не мигая. – Я… я хочу тебе рассказать кое о чем.
– Давай, – он уставился на меня с любопытством.
– Влад, понимаешь, как бы это тебе объяснить? В общем… я… вижу сны!
Он пренебрежительно хмыкнул.
– Подумаешь, невидаль! Я тоже их вижу. Почти каждую ночь.
– Но тебе ведь снится то, что знакомо? Да? Те люди, которых ты когда-то видел, предметы, которые трогал руками. Так?
Он немного растерялся.
– Ну, наверное, так.
– А я вижу совсем незнакомых людей. И даже говорю на каком-то чужом языке.
– На английском? – оживился Влад.
– Не знаю. Может быть. А может, и нет. – Я почувствовала, что устала объяснять то, что объяснить невозможно, можно только догадываться. Влад все равно мне не поверит. И никто не поверит. Никто.
– Слушай, – миролюбиво произнес он, глядя на мою пасмурную физиономию, – хватит об этом. Видишь свои сны, и ладно. При чем здесь задача про поезда и таблица умножения?
– Ты прав, – я решительно кивнула, – ни при чем. Пойдем лучше сыграем в шашки.
С того памятного дня в моей учебе произошли коренные перемены. Это походило на снежный ком: каждое утро я обнаруживала, что каким-то неведомым образом знаю то, чего еще вчера совершенно не могла понять.
Пошел и русский язык, и математика, я стала запоем читать книги – все подряд, в том порядке, в каком они стояли на полках интернатской библиотеки. Библиотекарша Диночка, едва завидев меня на пороге, всплескивала руками:
– Опять пришла! Ты ж только третьего дня была! Неужто прочла?
Я горделиво кивала и протягивала ей прочитанную от корки до корки книгу.
Диночка доставала мой формуляр, вытаскивала оттуда квиток, вставляла в бумажный кармашек, ставила книгу на полку. Затем снимала новую и торжественно вручала ее мне:
– Держи, Ломоносов ты наш!
Я тащила книгу в палату, под презрительным и завистливым взглядом Светки устраивалась на кровати и с вожделением открывала первую страницу.
Я и представить себе не могла, что на свете существует множество интереснейших и захватывающих историй. До сей поры все прочитанное мной ограничивалось «Золушкой», «Красной Шапочкой» да парой русских народных сказок. А тут я окунулась в мир придворных интриг, вместе с мушкетерами спасала честь королевы, опускалась на дно океана на чудесном корабле «Наутилусе», затаив дыхание следила, как отважные герои Джека Лондона покоряют бескрайние просторы сурового Севера.
Влад затащил меня в театральный кружок, который по совместительству вела наша русичка. Там мы ставили какую-то пьесу из жизни греческих богов. Преподавательница принесла из дому несколько толстенных томов энциклопедии по мировой художественной культуре, и мы с интересом и любопытством разглядывали изображенных на картинках античных красавцев и красавиц с безупречными профилями и горделивой осанкой.
Подражать им было трудно, особенно нам, крепко закованным в гипсовые и пластмассовые корсеты. Но мы не унывали. Учили свой текст, мастерили светлые греческие хитоны из старых простыней, милостиво отданных Жанной на растерзание, и готовились поразить зрителей премьерой.
Наладились и мои отношения с Анфисой: я больше не чуралась ее и вообще стала значительно смелее и раскованнее, чувствуя себя всеобщей любимицей.
Незаметно проскочила зима. С широкого навеса над интернатским крыльцом потекли гладкие прозрачные сосульки, похожие на фруктовые леденцы. Во двор прилетели мокрые черные галки. Мы перестали кататься на санках и лепить снежных баб.
Приближался мой день рождения. За минувшие одиннадцать лет я справляла его лишь однажды – тогда мне исполнилось шесть. К Макаровне приехала из деревни ее сестра, до ужаса похожая на нее, такая же худенькая и неприметная, с добрыми, жалостливыми глазами.
Обе старухи весь день стояли у плиты, а вечером взяли меня у родителей и усадили за стол. На вышитой скатерти стояло большое круглое блюдо с ароматно пахнущим пирогом. На румяной корочке запеклась какая-то кудрявая завитушка – мне объяснили, что это цифра «шесть».
Макаровна и ее сестра наперебой угощали меня клубничным вареньем, шоколадными конфетами с мягкой белой начинкой и даже дали попробовать домашней наливки темно-бордового, почти черного, цвета.
Выпив крошечную рюмочку, я моментально уснула на стареньком диванчике Макаровны, покрытом пушистым зеленоватым пледом. А когда проснулась, мы с ней были одни – ее сестра уже успела уехать.
Через полгода она умерла, и Макаровна, серая от слез, надолго уезжала из Москвы – хоронить единственное на свете родное существо.
Больше такого праздника в моей жизни не было, хоть Макаровна не забывала про мой день рождения и старалась в этот день испечь что-нибудь вкусненькое. Мать, однако, ревностно следила, чтобы я не засиживалась у соседки, и, словно назло, придумывала трудновыполнимые задания…
Но сейчас все было совершенно иначе. Примерно за неделю до моего дня рожденья Анфиса сообщила, что хочет отпраздновать его всем интернатом. Это не было чем-то сверхъестественным, там существовала традиция отмечать дни рождения воспитанников.
