Ни слова не говоря, я взяла у нее дневник с выставленной отметкой и пошла на место. Мысли мои вновь и вновь возвращались к приказанию Толика.
Как сделать то, что он хочет? Куда запихнуть часы, чтобы их обнаружили со скандалом?
Учебный день наконец закончился. Мы пообедали и разошлись по палатам – отдыхать. Светка уже была тут как тут, сидела на кровати, по-турецки поджав ноги, и чувствовала себя превосходно, несмотря на только что полученную проработку от Марины Ивановны.
– Где Маринка? – спросила я ее.
– В больнице. Только что увезли. – На ее лице не было и следа слез или растерянности. Она аккуратно пригладила щеткой пышные блестящие волосы и подмигнула мне. – Ништяк все! Выкарабкается. Базариха сказала, сердце в порядке, а остальное – ерунда.
Я невольно позавидовала ее самообладанию. Вот бы мне такое нахальство – я бы тогда не дрожала от одной мысли о том, что нужно кому-то подбросить чужую вещь.
В палату, воровато озираясь, вошла Людка. В руках у нее был стакан с киселем.
– Девочки, Анфиса далеко?
– Близко, – громко захохотала Светка.
Людка вздрогнула и обеими руками прикрыла стакан.
– Тише, Светочка, не привлекай внимания. Пожалуйста, а то мне попадет.
– «Не привлекай внимания»! – фыркнула Светка. – А на кой черт ты сюда притащила эту гадость?
– Какая ж гадость, Светочка? – слабо возразила Людка. – Кисель, он вкусный. Я его жуть как люблю. Вот, добавку попросила.
– Она попросила, и ей дали, – проговорила Светка со злостью. – Это потому все, что тетка ее в кладовке работает. А нам, проси не проси, ничего не обломится.
Это было неправдой: добавку в интернате охотно давали каждому желающему. Однако и я, и Людка прекрасно понимали, что спорить со Светкой бесполезно.
Людка молча поднесла стакан к губам, собираясь сделать первый глоток.
– Эй, ты, дай сюда. – Светка царственным жестом протянула руку. – Ну кому говорят, давай стакан.
Людкины глаза наполнились слезами. Она затравленно глянула на Светку и вдруг принялась взахлеб глотать кисель. По щекам и подбородку потекла густая розовая жижа.
– Да ты… ты что? – Голос Светки задрожал от ярости. – Значит, так? Не слушаться? Я тебе покажу, как не слушаться! – Она рывком вскочила на ноги и в два прыжка очутилась возле Людкиной кровати. Та тут же перестала хлебать и протянула ей наполовину пустой стакан.
– Получай! – Светка с силой треснула ей по руке. Остатки киселя выплеснулись на голубую, в цветочек, наволочку. Людка в ужасе смотрела, как на подушке расплывается огромное розовое пятно.
– Так тебе! – торжествующе провозгласила Светка. – Будешь спать теперь мордой в киселе. – Она повернулась и с сознанием выполненного долга удалилась в свой угол.
Людка всхлипывала тихо и безутешно. Я подошла к ней и мягко тронула за плечо.
– Да брось ты. Из-за наволочки! Сходи к Жанне, она тебе другую выдаст.
– Она руга-аться бу-удет! – протянула Людка навзрыд.
– Не будет. Ну, может, самую малость, за то, что ты кисель из столовки принесла.
Людка поколебалась, пошмыгала носом и отправилась в бельевую, где обитала Жанна. Вскоре она вернулась успокоенная, но без наволочки.
– Ну что?
– Она сказала, завтра даст. Как раз постели будут менять, а до этого велела потерпеть. Я подушку другой стороной переверну, и делов! – Людка принялась снимать с постели покрывало.
Меня вдруг будто что-то кольнуло. Ну да, завтра ведь вторник, банный день. Всем воспитанникам меняют постельное белье и полотенца. Всегда сама Жанна, собственноручно, у нее пунктик – вдруг недосчитается какой-нибудь простыни или пододеяльника. К тому же далеко не все в интернате могут выполнять даже легкую физическую работу, поэтому Марина Ивановна постановила постелями заниматься только персоналу. А это означает, что…
Я стояла посреди палаты и чувствовала, как губы растягиваются до ушей в торжествующей улыбке. Теперь я могла смело идти вечером к Толику – мне было что ему сказать, чем обрадовать. В голове моей в мгновение ока созрел чудесный план, осуществить который было проще пареной репы. Я намеревалась привести его в исполнение не далее как завтра утром и абсолютно не сомневалась в успехе.
После полдника я вновь была на третьем этаже.
Толик, однако, слушать меня почти не стал. Спросил только:
– Ты знаешь, как будешь действовать?
Я кивнула.
– Вот и ладно. Надеюсь, не подведешь. – Он зевнул и искоса глянул на стол, где у него лежала тонкая тетрадка, та самая, которую я уже видела утром.
Я поняла, что мешаю ему – мое появление прервало важное и интересное для него занятие. Но мне отчаянно не хотелось уходить.
Я мялась, переступая с ноги на ногу, ожидая: может быть, Толик не станет меня прогонять и разрешит побыть у него в палате. Но он недовольно нахмурил брови и произнес:
– По-моему, тебе пора. И Миха сейчас вернется, незачем ему видеть, что ты торчишь здесь целый вечер. Гуд бай.
Он не прибавил к своим прощальным словам вчерашнего ласкового «Василек», и это тотчас отозвалось во мне болью в сердце.
