Превозмогая слабость и нарастающую с каждой секундой тупую боль в животе, я стала решать первую задачу. Писала автоматически, почти не задумываясь, заботясь лишь о том, как бы не завалиться на парту и не уснуть.
– Дети, – громко произнесла кураторша, – проверяем работы. Осталось десять минут.
Я написала ответ, поставила точку, пропустила пример, решенный ранее, и принялась читать задание под номером три.
Тут требовались знания из геометрии. Я кое-как набросала чертеж, не до конца уверенная, что он правильный, измерила транспортиром углы, подставила значения в формулы и начала подсчитывать результат.
– Все, – раздалось над моим ухом, – что успели, то успели. Сдаем.
Я, наобум Лазаря, ляпнула на листке какое-то число и протянула работу преподавательнице. Та глянула на листок, и лицо ее вытянулось от удивления.
– Когда же ты успела? Ведь писала от силы минут сорок-пятьдесят! Три задания из четырех! – Она покачала головой, вынула ручку, что-то быстро черкнула на листке и пошла дальше по рядам.
Покачиваясь от слабости, я вышла из зала и тут же попала в объятия Жанны.
– Решила? Все решила? – Она тормошила меня так сильно, что я едва не заорала от боли.
– Не все. Только три задания.
– Не может быть! – Жанна отстранила меня от себя и недоверчиво сощурилась. – Чтобы ты не могла сделать все?
– Я вообще решил только первую задачку, – признался стоящий за ее спиной Федя.
– А ты, Катюша? – Жанна взглянула на притихшую печальную девочку.
– Я… я… – Катя громко засопела, по щекам покатились слезы. – Я… н-ничего не решила. Там все… такое трудное… – Она зарыдала и уткнулась носом Жанне в грудь.
– Вот видите, – убежденно проговорила Светка, до сих пор молча стоявшая в сторонке, – Василиса – гений. Она сделала больше всех.
– Я и без тебя знаю, что она гений, – сухо сказала Жанна. – Все, идем в машину, и домой.
По пути в интернат я почувствовала себя гораздо лучше. Меня грело сознание выполненного долга, а главное, ощущение полной свободы. Я старалась не думать о том, что отныне стала Светкиной рабыней и должна возместить ей затраты.
Мои мысли то и дело возвращались к Толику: может быть, через неделю смогу бегать к нему по ночам, как раньше.
– …Приехали, – раздался голос Геннадия Георгиевича.
– Сегодня ты лежи, – тихо проговорила Светка, поднимаясь со мной по интернатским ступенькам, – и завтра тоже. А с послезавтрашнего дня будешь выполнять мои поручения.
– Какие?
– Всякие, – уклончиво ответила она и улыбнулась, таинственно и загадочно.
Я доковыляла до постели и буквально рухнула на нее.
– В душ сходи, – посоветовала Светка.
– Потом.
Я вдруг почувствовала, что замерзаю, и натянула одеяло до самого подбородка, однако все равно было холодно.
– Свет, – попросила я, – дай мне свое одеяло.
– А что, знобит? – встревожилась она.
– Н-не знаю. К-кажется.
– Плохо. – Она покачала головой, сняла со своей кровати одеяло, укутала меня им с головы до ног, села рядом и тронула ладонью мой лоб.
– Господи, ты как печка. Болит что-нибудь?
– Живот, – призналась я.
– Странно. – Она пожала плечами.
– Что странно? – испугалась я. – Разве у тебя не болело?
– Нет. И температуры не было.
– Что… что же делать? – стуча зубами, проговорила я.
– Полежи немного, может, само пройдет.
– А если не пройдет?
– Тогда не знаю, – неожиданно грубо произнесла Светка. – Все, отстань от меня!
Я скрючилась под одеялами, тщетно пытаясь согреться.
– Девочки, на ужин пойдете? – спросила Людка, все это время тихо, как мышь, сидевшая у себя на постели.
– Отвали! – резко осадила ее Светка.
– Уже семь, – робко сказала Людка.
Внутри у меня вдруг точно что-то оборвалось, я взвыла от пронизывающей боли и почувствовала, как ногам стало влажно и горячо.
– Ты что? – Светка вздрогнула и вскочила как ошпаренная. – Вопишь, будто тебя режут!
– Больно, – выдохнула я, силясь откинуть одеяло.
– Что «больно», что «больно»? – закричала на меня Светка и, дернув за пододеяльник, застыла на месте. – Мамочка! Кровь!! Ай! Васька, из тебя кровь хлещет, как из свиньи!
Я, точно парализованная, не в состоянии шевельнуться, в ужасе глядела на стекающую с кровати на пол темно-красную, вязкую жижу.
Светка бухнулась на колени перед постелью.
– Не говори им, что это я, слышишь? Только не говори, что я! Скажи, сама. Нашла, мол, старушку, та посоветовала. Ладно, Васька? Пожалуйста, я тебя прошу!
В ее голосе слышался такой явный, неприкрытый страх, что мне сделалось жутко. Никогда я не видела Светку такой: в ее лице не осталось ни кровинки, губы тряслись.
«Я умираю! – пронеслось у меня в голове. – Точно умираю. Иначе она не стала бы так пугаться и умолять не выдавать ее».
Боль, терзавшая мои внутренности, стала совсем невыносимой. Мне хотелось кататься по кровати и кричать, но я лишь тихо стонала, глядя на Светку расширенными от ужаса глазами.
– Сейчас, – сказала та, – я позову кого-нибудь. Ты только ничего не говори.
Она убежала. Вскоре в палату ворвалась Жанна, за ней Анфиса и воспитательница младшей группы Соня.
