Жуткая мысль вдруг мелькнула у меня в голове. Что, если Сергей исчезнет из дому, но не на Канары, а гораздо, гораздо ближе? Ведь он сам копает себе яму, нужно лишь не мешать ему, а, наоборот, помочь окончательно потерять голову.
Я застонала громко и страстно. Запрокинула лицо, обвила руками его шею. Сергей засмеялся, хрипло и радостно. Он ликовал, чувствуя себя суперменом, сексуальным гигантом. Глупый, наивный карась, слопавший червяка.
Он брал меня снова и снова, раз за разом, мучился от одышки, кидал в рот новую таблетку валидола, но не желал угомониться. Руки и ноги мои были сплошь в синяках от его железных пальцев, губы саднило, однако я покорно и гибко повторяла движения его тела и шептала, шептала слова восторга…
Ему стало плохо в семь часов вечера. Он лежал как рыба, выброшенная на берег из воды, рот его был открыт, подушка пропахла ментолом.
Я вызвала «Скорую». Молодая врачиха измерила давление и принялась звонить по телефону в реанимацию ближайшей больницы.
– Что с ним? – спросила я сквозь слезы.
– Инфаркт. Мы его забираем.
– Надолго?
Врачиха взглянула на меня с жалостливым презрением.
– Если все обойдется, надолго. Но сначала нужно, чтобы все обошлось.
Они уехали. Я вышла из квартиры, замкнула ее ключом, снесла его на вахту.
– Передайте, когда вернется его семья.
– Бесстыжие твои глаза, – пробормотала вахтерша, забирая ключ. – И Сергей Сергеич тоже хорош гусь. На старости лет дотрахаться до сердечного приступа – это что ж такое! – Она зыркнула на меня исподлобья и пренебрежительно отвернулась.
Я вышла на улицу, моля бога, чтобы Сергей остался жив. Ведь я не хотела убивать его и ничего не делала для того, чтобы ему стало плохо. Просто подчинялась его желаниям, играла роль.
Налетел яростный порыв ветра, хлынул внезапный ливень. Я шла под дождем, моя ветровка промокла насквозь, зубы выбивали дробь от холода.
Я шла и шла, пока не добралась пешком до самого метро. Тогда я спустилась и поехала к Толику через весь город.
Через два дня фирма подписала необходимый контракт. По этому поводу состоялась дружеская пирушка в специально снятом зале ресторана, но присутствовать на ней я не смогла – валялась в постели с высоченной температурой. Очевидно, прогулка под проливным дождем не прошла даром.
Толикова бабка ухаживала за мной, поила какими-то отварами, ставила на спину и грудь горчичники. Сам он тоже проявлял заботу по отношению ко мне: раздобыл видеокассету с комедией и приволок из супермаркета здоровенный ананас с веселеньким зеленым хвостом на макушке.
На этом, правда, его интерес к моей персоне закончился.
Я лежала в кровати, тупо уставившись в экран, грызла дольки ананаса, казавшиеся мне совсем безвкусными, и ужасалась себе.
В отличие от того давнего случая с Михой, когда моя совесть спокойно дремала, сейчас я отлично осознавала, что совершила настоящее преступление, злодейство. Счастье еще, что врачихе «Скорой» не пришло в голову вызвать милицию. Конечно, никаких улик против меня не было, но что стало бы, начни они разбираться, кто я такая на самом деле, где прописана, с кем живу?
При одной мысли о том, что Сергей уже мог умереть по моей вине, я холодела с головы до ног. Я ругала себя тварью, выродком, убийцей, желала себе смерти, но если бы в этот момент меня спросили, буду ли еще я ради Толика заниматься чем-то подобным, не задумываясь ответила бы: «Буду».
У меня просто не было выбора. Теперь, окончательно утратив собственную личность, я принадлежала ему целиком и полностью…
Когда я наконец поправилась, в голове Толика уже созревал новый, смелый и хитроумный план.
Я оказалась права: это было лишь начало. А дальше – понеслось, поехало. Появлялись клиенты, их нужно было окучивать, обрабатывать, дожимать до необходимой кондиции или откровенно устранять.
Мы разрабатывали гениальные по сложности и дерзости проекты, Толик щедро финансировал их, а я без колебаний воплощала в жизнь.
Через год Толик полностью вернул кредит, еще через полгода купил новую «Хонду», а спустя семь месяцев мы распрощались с бабкой и переехали в отдельную двухкомнатную квартиру, отделанную по последнему писку моды.
К тому времени я немного свыклась со своей новой ролью и даже стала находить в ней некие привлекательные стороны. Толик одевал и обувал меня с шиком, кормил вкусной и полезной для здоровья пищей, не скупился на дорогие подарки и веселые развлечения.
Ночами, находясь рядом с ним, я была на седьмом небе от блаженства. И лишь когда он, удовлетворив свои желания, крепко засыпал, я, мучимая бессонницей, часами лежала в темноте наедине со своими тайными мыслями.
Тогда, в эти бесконечные, тоскливые ночные часы, я все чаще вспоминала интернат, Жанну, Германа Львовича, Анфису. Последнюю – особенно. Я даже не знала, жива ли она или, может быть, умерла от своих многочисленных болезней. Я закрывала глаза и представляла, что бы сказала Анфиса, увидев, кем я стала.
А ведь она знала обо всем с самого начала, чувствовала, чем закончится моя привязанность к Толику, пыталась предостеречь, помешать. И не могла.
