– Ты же знаешь, мне некуда идти. Моя квартира занята, в общежитие никто не пустит.
– Мне-то какое дело? – Толик пожал плечами.
– Неужели тебе ни капельки не жаль меня? – Я в отчаянии смотрела на его чужое, по-прежнему красивое и правильное лицо.
– Жаль тебя? – Он усмехнулся. – Почему я должен тебя жалеть? Кто ты мне – жена, сестра, любимая? Ты – никто, подстилка, дешевка, и не забывай свое место! – Толик поднялся и нетвердыми шагами вышел из комнаты.
Я стояла между кроватью и огромным трехстворчатым зеркальным шкафом. Видела свое отражение в полный рост: короткий шелковый халатик, не прикрывающий длинные ноги, мокрые, торчащие во все стороны волосы, бледное, застывшее, как маска, лицо.
– Я – никто, – точно зачарованная повторила я, глядя в зеркало, – я – никто.
Так оно и есть, Толик прав. К чему напрасно сотрясать воздух своими жалобами? Если я смогла проделать все, что творила до сих пор, то почему должна остановиться ради какого-то Валерки, будь он хоть трижды мой спаситель?
Я растянула губы в резиновой улыбке, так широко, чтобы были видны все мои ровные, безупречно белые зубы. Взяла полотенце и яростно растерла голову, зачесала волосы, выпустив на лоб задорную челку. Сбросила халат и осталась нагишом: стройная, гибкая и опасно соблазнительная.
Валерку я пережила, как и все остальное. Толик положил в карман очередную кругленькую сумму и, не забыв своего обещания, купил мне двухлетнюю «Мицубиси».
Я ходила на курсы вождения, молоденький инструктор токовал передо мной, как тетерев, рассыпаясь в комплиментах насчет моей ловкости и сообразительности. По вечерам я выезжала на опустевшую улицу и делала почетный круг вокруг нашего дома.
Через пару месяцев я уже ездила в центр за покупками, хладнокровно нарушая правила, запросто поворачивая из среднего ряда или проскакивая на «кирпич» – я знала, что ни один гаишник не посмеет отобрать у меня права.
Такие поездки были единственным, что хоть немного забавляло и веселило меня, отвлекая от усиливающейся с каждым днем тоски и мрачных мыслей.
Возвращаясь домой, я чувствовала отчаяние и безысходность. Толик пил почти ежедневно, с самого утра не расставался с бутылкой. А вечерами его скручивали невыносимые боли в позвоночнике, он буквально катался по кровати, белый как мел, пока я не накачивала его спазмолитиками.
Однако это было еще полбеды. Главный ужас заключался в том, что отношение Толика ко мне ухудшалось с каждым днем. Чем больше он нуждался во мне, тем сильнее ненавидел. После очередной удачно совершенной сделки вместо слов благодарности я теперь нередко слышала проклятия в свой адрес.
– Шлюха! – кричал Толик. – Драная потаскуха! Видеть тебя не могу! Хоть бы ты сдохла, въехала в столб на своей колымаге!
Его начинало трясти, губы становились синими, я пыталась успокоить его, как могла, гладила по голове, приносила воды.
Заканчивалось все это тем, что он волок меня в постель и брал с грубостью и жестокостью, достойной первобытного получеловека.
Утром ему становилось стыдно, но лишь на непродолжительное время, пока виски вновь не превращало его в зверя…
Я не знала, как выбраться из этого ада, как спастись нам обоим. Говорить с Толиком было бесполезно, он по-прежнему не слушал ни единого моего слова. Ему давно следовало бы обратиться к врачам по поводу спины, но он упорно отказывался сделать это: то ли из-за ложной бравады, то ли из-за тайного опасения услышать страшный приговор.
Возможно, все тот же вечный страх и заставлял его злоупотреблять спиртным, хотя алкоголиком в прямом смысле слова Толик не был. Я знала: стоит ему лишь захотеть, и зависимость от виски исчезнет без следа.
Но он не хотел. Гордился собой, своей предприимчивостью, считал себя крутым и мечтал, чтобы отец, выйдя из тюрьмы, поразился тому, чего достиг сын всего лишь в двадцать три года.
Ему были необходимы признание, лесть, комплименты – все это Толик находил у многочисленных шапочных приятелей, постоянно торчавших у нас дома и опустошающих запасы бара и холодильника.
Это были именно приятели, а не друзья – те никогда не меняются столь часто и не исчезают так бесследно. Я ненавидела их всех без разбору, и тех, что были месяц назад, и тех, что пришли впервые.
Им было наплевать на Толика, на его болезнь, на то, куда он катится. Они просто вместе с ним делали свои деньги, использовали его, каждую минуту готовые предать, если подвернется более сильный и удачливый компаньон.
Однако сам Толик этого не понимал или не желал понимать. Его гостеприимство все больше начинало выходить за рамки разумного: попойки продолжались ночами напролет, на них уходили бешенные средства, я с вечера до утра стояла у плиты, носила из комнаты в кухню груду грязной посуды, бегала в круглосуточные магазины за выпивкой и сигаретами.
