– Не в бровь, а в глаз. – Данила с ненавистью посмотрел Григорию в глаза. – Где казака искать? В Канкор он так и не прибыл…
– Ты в Пыскоре, в монастыре поискай, коли не ждется да Масленице не рад, – рассмеялся Григорий. – Там люди строгие, земных праздников не принимают. Один старец Трифон чего стоит. Вот к нему и поезжай! Послушничек дорогу хорошо знает. А мне загулявших казаков искать некогда – Масленицу встречать надо! Умный не осудит, а глупый не рассудит. Ступайте с Богом!
Григорий усмехнулся, подавая Игнату знак выпроваживать гостей. Приказчик засуетился, забормотал под нос:
– Давай, ребятушки, проваливай… Весилитеся, отдыхайте да бражничайте. О делах потом… Видите, Григорий Аникиевич делом занят, о людях печется, а вы к нему со своим казачком непутевым… Будет надобно, Григорий Аникиевич нового приставит, сколько их, прости Господи, теперь по Руси шляется…
Спасо-Преображенский Пыскорский монастырь стоял не на возвышенности, как принято на Руси; он словно просел, сполз с высокого холма, или, подобно ладье, причалил в устье небольшой речки Нижней Пыскорки.
– Думал, что монастырь велик, стоит вроде сольвычегодских святынь, а он на ладони уместится, – усмехнулся Данила, внимательно оглядывая окрестности. – Как там братия умещается, или, как дикие пчелы, улей себе построили?
– Аника давно велел монастырь в Канкор перенести, с Нижней Пыскорки в Верхнюю. Да у Григория Аникиевича руки дойти не могут, дела мирские не отпускают…
– Умный ты человек, Савва, а иной раз рассуждать начнешь, так дурак дураком. Вот смотрю и думаю: блаженный ты или холоп от макушки до пяток? Если негодуешь, то на коленях, если выгораживаешь хозяев, так от всего сердца… – Карий махнул рукой и отвернулся от послушника. – Лучше не рассуждай, подгоняй гнедого, скоро прибудем…
Снегов пожал плечами и послушно взмахнул поводьями:
– Давай, родимый, с Божьей помощью да в Господнюю обитель!
Лес остался позади, дорога выходила на широкую белую полосу реки, утопающую в блеклых красках зимнего заката. Впервые за последние годы Данилу взяла досада, защемила сердце, пробуждая в нем слепую ярость.
– Что, Саввушка, не устал ли в дороге наш Гнедко?
– Ничего, – обиженно отмахнулся послушник. – Хоть и не из лучших, да пройдет вдвое больше, не запыхается!
– Выходит, по меткому словцу Григория Аникиевича, хоть конь горбат, да мерину не брат…
Снегов удивленно посмотрел на Карего.
– Ты все не понял? – Данила резко схватил послушника за плечи, подмял, зависая над ним, как над добычей. – Почему тогда хмельному Васильке запрягли разжиревшего мерина, а затем выпустили ночью в волчий лес? Нет, мы у Строганова не охотники, мы приманка…
– Кого же на нас хотят поймать? Да отпусти ты меня. – Савва высвободился из цепких объятий Карего. – Сам вижу, нечисто здесь. Как прибыли, все под соглядатаями ходили, даже в светелке стенные дыры наверчены… Оттого и молчу, что за догадки у Строгановых быстро языка лишаются…
Данила рассмеялся, хлопнув Снегова по плечу:
– Я, признаться, решил, что послушник-то вконец отупел. Жаль блаженного стало…
– Успеется еще… Пожалеешь… – буркнул Савва и потянул за поводья. – Тпр-ру-у, милой!
Сани остановились у тяжелых, обитых резными крестами монастырских ворот. Послушник долго стучал, пока за высоким частоколом послышались неспешные тяжелые шаги.
– Почто ломитесь в ночь, чада окаянные? – Густой низкий голос произнес ругательство на тот же манер, каким служил литургию.
– Брат Фома! – радостно воскликнул Снегов. – Это я, послушник Савва, со мною еще человек строгановский, Данила Карий, приехали по делу к игумену Варлааму. Впусти обогреться, Христа ради!
Немного поразмыслив, Фома ответил не терпящим возражений тоном:
– А мне почем знать, чьи вы люди будете. Тебя, почитай, здеся от Рождества нету, может, тебя давным-давно вогульцы изловили, да их и привел сюда души православные губить!
– Как можно, брат Фома…
– Проваливайте, не доводите до греха, не то, ей-богу, сейчас пальну! Вот рассветет, там и видно будет, пущать вас или нет.
– Где ж ночевать? Как зверям, в снегу?
– Зачем же, у святой стены монастырской и ночуйте. Коли волки придут, меня кликайте, вам пособлю малехо, в них пулять стану.
– Хороша встреча, нечего сказать, – усмехнулся Карий. – Ладно, что прихватили по лишнему тулупу, будет чем прикрыть Гнедого…
– Впусти их, – донесся из-за ворот высокий, почти юношеский голос. – Или ты забыл слова Спасителя: «Стучите и отворят…»
Глаза Снегова восторженно заблестели, он вцепился в рукав Даниловой шубы и прошептал:
– Сам Трифон сподобил. Старец…
Хрустнули петли, замерзшие ворота тяжело заскрипели, охнули и стали проваливаться назад, отворяя взглядам путников бревенчатые монастырские стены.
Прибывших встречал брат Фома, здоровенный монах с изборожденным шрамами лицом. Он шутя поигрывал сучковатым дрыном, словно предупреждая гостей: «Не балуй, зашибу».
– Из этого самопала пальнуть хотел? – пренебрежительно спросил Карий. – Или у монахов и палки стреляют?
