Фомка резко потянул рогатину на себя, но медведь откинул ее лапой и, не давая солевару опомниться, ударил по голове другой. Боец застонал и рухнул наземь. Зверь победно поднялся над ним, замахиваясь для последнего, смертельного удара…
В этот миг раздался выстрел. Медведь зашатался и начал медленно оседать на зад. В левом боку дымилась рана, из которой, пульсируя, била кровь.
– Дело не сделано, Фомка покудова живой!
– Медведя надо теперя в лес отпущать!
– Кто стрелял? По какому праву?
Сначала в толпе послышались недовольные голоса, которые постепенно стали перерастать в разъяренный гул.
– Я стрелял, – показался дюжий человек в простом охотничьем полушубке с большой пищалью на сошке.
Толпа расступилась и, смиряя гнев, ахнула:
– Григорий Аникиевич…
– Я стрелял, – утвердительно сказал Строганов. – Право мое Божье: «Зуб за зуб, око за око, смерть за смерть». Или не слышали о сем, маловеры?
Григорий зло оглядел собравшихся:
– Вам потеха нужна или смерти Фомкиной возжелали? Нате, – он швырнул на снег длинный нож, – идите, дорезайте солевара. Тогда и потешитесь от души…
– Что мы, Каины какие? Зачем так, Григорий Аникиевич… Просто положено по-другому, по-честному, чтоб до конца…
– Выходит, я бесчестье творю, не позволив зверю человека задрать?! Или вам лучше будет, если его дети останутся сиротами да по миру пойдут?! – Григорий отшвырнул пищаль и неверной пьяной походкой пошел от ристалища прочь…
– Постой-ка, постой, тебе говорю! – Снегов едва поспевал вслед улепетывающему со всех ног юродцу.
Наконец, догнав Семку, схватил его за шиворот:
– Попался, чертяй криволапый… живо сказывай, кто таков, чего высматриваешь…
Семка принялся было верещать да отбиваться, но, уступая настойчивой силе послушника, сник, осел в снег, принявшись ползать на карачках у ног Саввы, жалобно подвывая:
– Ты своими побасенками зубы не заговаривай! Иначе… – Савва замахнулся на юрода рукой, подумав, что до встречи с Карим он ни за что не мог бы ударить человека.
Семка сжался, взвыл и, отползя в сторону, затараторил:
Разозлившись, Савва хорошенько стукнул юрода кулаком по голове:
– Хватит мороку напускать. Вставай, пошли со мной, про все потолкуем!
Семка, вцепившись в колени послушника, стал трясти головой и упираться пуще прежнего:
Савва и не заметил, как юрод раздвинул бутафорский крест, в руках дурачка блеснуло лезвие и стремительно метнулось под шубу, в живот. Савва ощутил холод, словно по телу провели сосулькой, а через мгновение понял, что руки и ноги его не слушают, тело стало тяжелым и чужим.
Свет таял, застилавшая мутная пелена смерти утаскивала на дно забвения, туда, где белою кувшинкою покачивался на болотной зыби рассудок, блуждающий по водам смерти…
Песня лилась мерно, звуча не то увещеванием, не то молитвой. И была в ней сокрыта не то просьба, не то скрытая правда, которую до времени не выводят на свет, а таят про себя, позволяя прорасти словам в плоть и кровь, чтобы стать холодной и расчетливой яростью…
– Что, Данила, без войны дружина полумертвой лежит? – поднося Карему чарку водки, Строганов рассмеялся. – Взяло Фоку и сзади, и сбоку!
Данила чарку принял, но пить не стал:
– Нехорошо, Григорий Аникиевич, с казаком получилось…
– Да, погано… Только что поделать, значит, так у него на роду написано: кому повешену быть, тот не утонет.
Карий прекрасно понимал, что за витиеватыми поговорками Строганов прячется от разговора, скрывая подлинные расчеты и намерения. Однако по выказанному расположению купца почуял, что его нахождением в городке Григорий Аникиевич доволен.
– На похоронах в монастыре не было ни Акулининого отца, ни братьев…
– Что ж не проведали? Мельница недалече от монастыря, за пару верст…
– Ты здесь над всем хозяин: и над землей, и над каждой живой душой. Тебе и любопытство про них справлять. – Карий испытующе посмотрел в глаза Строганова. – Мое дело – убивать по твоему слову, только, видимо, без пользы ем твой хлеб…
– Только ли хлеб? – Григорий вопросительно изогнул бровь. – Я велел ни в чем не отказывать. Если в чем нужду терпишь, не молчи, прямо сказывай!
