– Чем попусту балякать, лучше отворим вежды… Поживет человече, походит, посмотрит, авось чего и уразумеет…
Затем, собрав молодыми листьями наполнившуюся влагой подсочку, пережевал их в густую кашицу и принялся намазывать ею глаза растерявшегося Снегова.
– Тако, родимой, лучше, – приговаривал старик, втирая в виски да веки послушника пахнущую весной зелень. – Не вопрошай, не противься, опосля самому лучше и будет!
Глаза защипало, обжигая так, слово в них плеснули кипящей водою, голова пошла кругом, к горлу подкатилась дурманящая тошнота…
– Ты чего творишь, дед! – завопил Снегов. – Выжег, выжег, окаянный, очи!
Оцепенение прошло, сменяясь ярым гневом: Савва попытался схватить Тишку, но тот, извиваясь, выскользнул из рук, словно рыба, безмолвно растворяясь в лесной чащобе. Снегов тер слезящиеся глаза рукавами, но жжение не проходило, вдавливая очи вглубь, разрывая, выворачивая наизнанку блуждавшие в голове мысли…
– Земная возненавидев вся мудре, водворился еси, отче преподобне, в пустынях и горах, разумнаго древа вкуш славне, ангельски просиял еси. Тем же и мрак прошед плоти своея, тму отгнал еси бесов Паисие… – Савва истово читал молитву чтимому им преподобному египетскому пустыннику, кляня себя за неискоренимый грех любомудрия.
Вскоре боль улеглась, и, перестав слезиться, глаза наполнились удивительно теплым, идущим от деревьев светом, согревающими лучиками-дугами ветвей, ноги шли по щекочущей мерцающей траве.
– Диво предивное! – восхитился Савва. – Словно босоногий сапогами траву чую!
Он огляделся вокруг: вот на деревьях светятся золотом отметины, оставленные рогами лосей, а вот зарубки кабаньих клыков цвета тяжелой глинистой земли. Еще явились по ветвям кустов алые всполохи – здесь прошла волчья пара: молодая, счастливая, сытая…
Сломя голову бросился Савва вперед, едва касаясь ногами по мягким световым волнам, как тут же столкнулся с медленно бредущим по звериной тропе огромным медведем. Испугавшись, зверь что было сил взревел и, поднявшись на задние лапы, обрушился на Савву…
Над головой качаются еловые лапы, через которые едва пробиваются искрящиеся лучи. Тихо. Слышно, как в вышине звенят крылья у кружащихся комаров да шелестят в не перепревших за зиму листьях мыши. От земли тянет влагой, пахнет мхом и едва уловимым ароматом фиолетовых цветков сон-травы, оказавшихся случайной подушкою непрошеному гостю.
«Птицы… почему перестали петь птицы? – Савва вспомнил утреннее многоголосие, вдруг для него истаявшее. – Дурно, когда птицы умолкают разом, смертный знак…»
Над головой послышался хруст треснувшей мертвой ветки.
– Крру, крру, крру…
Черное пятно обрело очертания, блеснуло хищным клювом и принялось рассматривать неподвижно лежавшего человека внимательными умными глазами.
«Ворон! Чует, что помру скоро… без покаяния…»
К горлу подкатился комок отчаянья и обиды. Даже не потому что вот так нелепо и скоро встретил свою смерть, а оттого, что не проводят его в последний путь. Не станет над ним читать псалтыря священник, не будет клубиться ладан, гореть свечи перед строгими и милосердными ликами небесных заступников. И он, уже не человек, а трепещущая малая искорка в ладони ангельской, не сможет взирать на то, как сама его смерть станет общим делом утверждения веры, будет подавать надежду живым и прозвучит последней прославляющей песней Тому, кто однажды умер и воскрес из мертвых…
– Крру, крро, крро…
Ворон сорвался с ветки и, покружившись над Снеговым, опустился подле него. От резкого взмаха крыльев полетели сухие еловые иглы, осыпая мертвою хвоей с ног до головы. В лицо дохнул пряный аромат леса и прелой, не просохшей земли.
«Стало быть, вот как пахнет моя смертушка… Напоследок хоть знамением крестным осенюсь…»
Савва потянул руку ко лбу, затем к груди… Непослушные, неподвижные пальцы наткнулись на твердый комочек. Свистулька! Гамаюн, птица вещая, сработанная забавы ради, теперь и впрямь ожила, проскользнула в ладонь, двигая непослушную руку вверх, к еще недвижимым, но уже не мертвым губам…
– Жив! Жив! Жив! – пронзительно вырвалось из глубин обожженной глины, продираясь через глухие заросли к небесам, к стоящему в зените солнцу.
Ворон наклонил голову набок и напряженно сморгнул.
– По своей воле не дамся, посланец бесов… – прошептал Савва и снова дунул в Гамаюна.
– Крун, крун…
Птица испуганно отпрыгнула в сторону, но улетать не стала, предпочитая быть наготове и наблюдать за своей жертвой из близи.
– Уйди, сгинь проклятый… добром прошу… – прошептал Снегов, поднося свистульку к губам. – Ужо у меня попляшешь!
– Жи-жи-жи… – Глиняная свистулька встрепенулась, вздрогнула и, заскрежетав, рассыпалась в руках маленькими расписными черепками…
Ворон расправил крылья и пронзительно закричал, торжествующе, победно, без хищной ярости и злости, подобно существу, имеющему власть над чужою судьбой.
