…Они прикатили в конце дня, эти две запыленные «Волги», и остановились по соседству с палаткой Анны Ивановны, где как раз освободилось место. Их было трое: двое мужчин — один толстый, одутловатый, с отечными мешками под глазами, другой молодой лысеющий брюнет — и костлявая неразговорчивая женщина неопределенного возраста, то ли жена, то ли родственница толстого. Толстый был самоуверен и категоричен, он распоряжался всем: где и как ставить палатку, куда подогнать машину… В багажниках «Волг» оказались обильные запасы продовольствия, все измерялось ящиками: ящик отборных помидоров, ящик яиц, ящик вина… Держалась эта группа обособленно, что среди профессиональных «дикарей» считалось дикостью. Стасик и Юлий Семенович попробовали было поначалу установить контакт с новоприбывшими, но потом махнули рукой: столько высокомерия и презрения было в обрюзгшем холеном лице толстого, в его взгляде, когда он мельком задерживал его на мотоциклах, стоявших у палаток Стасика и Юлия Семеновича, что казалось, сейчас толстяк спросит с начальственной интонацией: «Вы, собственно, к кому?» Установлено было, что толстый в прошлом какое-то важное должностное лицо и что «сейчас на пенсии, приехал пожить в свое удовольствие».
— Кретин, — сказал Стасик и этим подвел черту под попыткой найти общий язык с новыми соседями. Для удобства их стали именовать Толстый, Молодой и Экономка, или Кухонная Женщина.
Экономка, сухопарая, голенастая, была на удивление молчалива. «Вот это вышколил! — изумлялся Стасик. — Он из нее кухонную клячу сделал!» Целыми днями она стряпала на газовой плите, мыла или скребла посуду. Просыпались «волгари» поздно, и после купания садились за завтрак, приготовленный Кухонной Женщиной. Ели долго, с аппетитом, смакуя, прихваливая, пили вино и, захмелев, толковали о каком-то Свириде и Степане Парамоновиче, о том, как кто-то кого-то подсидел и подложил свинью… Говорил больше Толстый. Молодой лишь поддакивал, а Экономка по обыкновению молчала, подкладывая в тарелки.
— Ну и послал же бог соседей! — сказал как-то Стасик, наблюдая за этой компанией. — Посмотришь да послушаешь, так хоть в петлю полезай с тоски! За все десять лет, что дикарю, первый раз таких встречаю. Ведь ничтожество, сплошное невежество, а апломба, чванства, если раскинуть понемногу на каждого, хватило бы на полреспублики! Сразу видно, что с нашим братом рабочим он не общался: мы таких в два счета перевоспитываем. Не иначе как эта моль в сфере обслуживания или снабжения процветала…
…Умывшись, Зилька вскоре перестала вопить и даже пробовала улыбнуться. Но лицо ее оставалось по-прежнему красным, глаза, прежде чистые, синие, были мутны, красноваты и слезились.
А немного погодя появился и Толстый. Как ни в чем не бывало, в веселом расположении духа он что-то говорил Экономке, восторгаясь морем и солнцем, прихлопывая себя по ляжкам. Женщины из лагеря с ненавистью смотрели, как он вытирался добротным махровым полотенцем, пил из бутылки минеральную воду — обрюзгший, с отвислым животом и уродливо тонкими для своей тучной комплекции, обожженными солнцем ногами. Затем Толстый кинул надувной матрац и улегся загорать, спрятав голову в тень навеса.
Юрка привел отца и Кузю, кивнул на распростершегося возле машины «волгаря»: «Дрыхнет, гад!»
Стасик осмотрел Зильку, выслушал, как все произошло. Закурил.
— Ты только поспокойней объясни ему… — попросила Валя, когда муж решительно направился к всхрапывавшему Толстому.
— Хэлло, сосед, проснитесь! — громко потребовал Стасик.
Он стоял над «волгарем» исполином. Толстый всхрапнул, открыл глаза. Вытер слюну в углу рта и сел.
— В чем, собственно, дело? — недовольно пробурчал он.
— Вы зачем обидели девочку?
— А вы кто такой, чтобы разговаривать со мной в таком тоне?
Стасик, похоже, опешил от неожиданности. Он ждал извинений, раскаяний: мол, чего не бывает с человеком во хмелю…
— Дело в том, — раздельно и твердо сказал Стасик, придя в себя, — что вы редкая — понимаете? — редкая свинья и уникальная сволочь. Юрка, уйди! Ну, кому сказано?!
— Да как вы смеете?! — подпрыгнул Толстый, побагровел вмиг, будто налился свекольным соком.
Стасик простонал, словно от нестерпимой зубной боли, отвернулся и скрестил на груди руки, крепко стиснул, борясь с искушением тут же пустить их в дело.
Светило солнце, море сверкало бликами, полнилось светом, орало, кипело от брызг, вокруг двигались, бегали, говорили, смеялись… Стасик увидел насупившегося, настороженно выглядывавшего из-за палатки Юрку, Валю, о чем-то внешне буднично разговаривавшую с Клавой, но не спускавшую с него глаз, Кузю и Юлия Семеновича… Он вздохнул шумно, будто хотел вытолкнуть из груди клокотавшую там темную ослепляющую ярость, — вздохнул, присел на корточки и некоторое время с любопытством близко рассматривал Толстого, возмущенно что-то говорившего и жестикулировавшего.
