— Учебник из институтской библиотеки, общественное достояние, как можно?..
Опершись на палицу, дед Михалко время от времени подносит к уху заскорузлую ладонь, тщетно старается уловить нить разговора, понять, отчего это смеется дочка и почему размахивает ножиком внук-студент. Корявые огрубевшие руки деда белым-белы, точно у некоего интеллигента-чистоплюя, гнушавшегося черной работы, сроду не державшего ни лопаты, ни вил, ни цепа, ни серпа… Кажется даже, будто дед Михалко нарочно вымачивал их в каком-то отбеливающем растворе. Только вот крепкие окаменевшие ногти да жесткие ладони с еще не сошедшими мозолями и бурыми старческими пятнами на тыльной стороне никого не обманут: это руки крестьянина, трудившегося всю жизнь без роздыха; и даже сейчас не разгибающиеся, сведенные тяжкой работой пальцы, покоясь на палице, временами подрагивают, будто видят тревожные дурные сны.
Солнце уже поднялось над крышей сарая. Высохла роса. Стало припекать.
Скрыня наконец опорожнена, перевернута вверх изрешеченным шашелем днищем.
— Смотрите, дядьку, и вот дырка! — кричит в восторге и ужасе восьмилетний Сережка, и глазенки его блестят от возбуждения. — Да еще какая! И вот опять… Дедуня, несите молоток и цвяшки, будем ремонт делать! Молоток и цвяшки, чуете?
— Молоток? — наклоняется к внуку дед. — То ты ж вчера носил по двору, куда подевал? В огороде погляди…
Дед и внук неплохо понимали друг друга, потому что, когда отец и мать уходили на работу, малый и дед оставались на хозяйстве, коротали вдвоем дни. Дед больше, правда, дремал, сидя на дровах под орехом, а непоседа Сережка успевал за это время переделать кучу дел. Однажды он сжег соломенный курень, укрывавший погреб. Сарай уцелел. И хата тоже. А курень сгорел. Пришлось отцу новый погреб сооружать.
— А это видите? — Марина показывает деду какую-то бумажку голубого цвета, сложенную вчетверо. Развернутая, она похожа на блин с сильно зазубренными краями. — Это Петькин аттестат зрелости!
Дед Михалко хмыкает с прежним веселым удивлением, поражаясь тем причудливым очертаниям, которые приобрел документ об образовании, пролежав без движения полтора десятка лет: это же надо так обгрызть!
Потом внимание всех переключается на бумаги, обнаруженные в ящичке. Тут в числе прочего оказалось и последнее письмо старшего сына, без вести пропавшего еще в сорок втором, и квитанции об уплате членских взносов в сельскую потребительскую кооперацию, датированная тридцать вторым годом…
Когда наконец содержимое ящичка изучено, мужчины вновь принимаются за сундук, а Марина сортирует платки, белье, отдельно складывая в стопки то, что уцелело. На глаза ей попадается покрывало, приготовленное дедом на случай собственной кончины: льняная простыня с тиснеными рисунками из библейских сюжетов и старославянской, с титлами, вязью по краю.
— О, это уже что-то! — оживляется Олег и тут же завладевает покрывалом, расстилает на траве, читает, смакуя и восторгаясь, точно ученый, обнаруживший древнюю икону.
Дед Михалко с любопытством наблюдает, как Олег носится с покрывалом по двору, как развешивает на зачехленных «Жигулях» и щелкает затвором фотокамеры.
— Дядьку, а это пойдет? — Сережка с надеждой во взгляде показывает железки и жестянки, добытые из кучи железного лома, что за хатой. — Чтоб дырки забить железом, тогда мыши не прогрызут. Там еще есть!
— Молодец, все сгодится! — подхваливает его Виктор, прикидывая, куда и как, собственно, вбивать гвозди, если весь низ сундука насквозь трухлявый.
Окончив ревизию дедова имущества, Марина начинает хлопотать в сенях у газовой плиты, — скоро обед, а у нее еще ничего не сготовлено. Виктор с малышней возятся у скрыни — примеряют планки, пилят, стучат молотком, и дед Михалко удовлетворенно хмыкает, видя, с каким усердием стараются ребята. Поначалу он и сам норовил помогать, да потом понял, что только мешает.
Временами в саду гулко падали яблоки — стукались о ветки, тяжко бухали в траву. На подоконнике, забытый Олегом, мурлыкал транзистор. В бездонной небесной выси, набиравшей ближе к полудню белесоватый оттенок, стороной потянул реактивный, оставив длинный, вспухающий след.
— Готово! — наконец заключил Виктор, осматривая сундук. — Сто лет теперь ему еще стоять! А пока пусть просушится, проветрится.
И скрыня остается одна посреди двора.
Дед Михалко присаживается под орехом на доски. Скоро подъедет Петро, оставит на улице трактор с угрожающе задранными кверху штырями стогометателя, похожего на чудище с длинными руками, и, пока сын будет обедать, Сережка с Алешкой будут блаженствовать в кабине, трогать рычаги и гудеть на все лады. Ишь до чего додумались — солому и ту машиной складывать. Раньше-то все руками. Оттого и дрожат они теперь, сколько переделано ими всего! И пахали, и сеяли, и жали, и косили, и молотили, — все ими делалось. А сейчас дед совсем оплошал, никуда уж не годится. Охо-хо-хо!..
