Между морем и селом — выжженный, прокаленный жгучим южным солнцем пустырь. На нем вдоль линии телеграфных столбов раскиданы разномастные палатки «дикарей», машины, мотоциклы, столики, навесы, а дальше, за проволочными сетками и штакетниками, густо лепятся брезентовые домики пансионатов, за ними — летний кинотеатр, корпуса домов отдыха, стройки с высящимися над ними крановыми стрелами… Все это вместе взятое — море, песчаный берег, село, палатки, пансионаты — именуется Железным Портом.
За селом в степи взошло солнце, залило берег охряным светом. Упали длинные тени. На палатках, отяжелевших от росы, увлажненных дыханием близкого моря, заискрились капельки влаги. В лучах солнца они, кажется, пульсируют, точно живые. Табор «дикарей» начинает шевелиться: распахиваются полы палаток, там и здесь уже слышен говор…
Из желтой польской палатки выбирается рослый чубатый мужчина в красных, туго обтягивающих ягодицы плавках. Заспанный, он потягивается, почесывает волосатую грудь, трет заросшие щетиной — неделю, должно, не брился — щеки. На дощатом столике берет пачку «Беломора», закуривает.
— Юрка, — кидает в палатку, — кончай дрыхнуть! Пошли крабов ловить. Проспали, черт!
Юрка высовывает наружу всклокоченную голову, никак не может разомкнуть слипшиеся глаза. Наконец вылезает на четвереньках — лет десяти, крепкий, загорелый — и опрометью бежит в самодельный туалет, сооруженный на отшибе из кусков толя, жести и мешковины. Возвратись, подходит к обрыву и с высоты оглядывает море, берег и вдруг начинает тихонько смеяться.
— Ты чего? — недоумевает отец.
— Па, посмотри, как Билли Джонс купается! — смеется Юрка. Глаза у него еще как щелки и губы вялые, расплывчатые со сна. Он доказывает на старика.
Грозный Пират, забредя по колени, стоит, глядя на море, на радужные солнечные блики, скользящие по дну. Изламываясь, солнечные зайчики струятся по тощим бедрам старика, по рукам, по круглому, неуместному на этом хилом теле отвислому животику. Потом пригоршней черпает воду, мочит грудь, под мышками.
— Ну что прилипли к старому человеку? — сердится Стасик (так зовут здесь Юркиного отца, хотя ему уже за сорок). — А когда ты в старости будешь такой?
— Не буду, — уверенно отвечает сын. — Жаль, что пацаны не видят! А Зилька, знаешь, что вчера про него говорила? Будто он шпион!
— Ну, вот еще сморозила!
Стасик, все еще тараща сонные глаза и позевывая, вытаскивает из-под мотоцикла черпак для крабов. Затем откидывает фартук коляски и достает эмалированный бидончик с остатками вечернего молока, пробует мимоходом.
— Гляди ты, не прокисло! — удивляется. — Молока не хочешь?
— Не-е… — мотает Юрка головой.
— Ну, тогда Эмке будет, — решает Стасик и сливает молоко в кружку: бидончик нужен для крабов.
— Юлий Семенович, — обращается Стасик к палатке соседей, в которой слышится возня и покряхтывание, — на охоту не желаете?
— Я последние известия послушаю, — отвечает мужской голос. — Разленился что-то окончательно!
— Мы тоже проспали, — с веселым озорством признается Стасик. — Но попробуем!
