Четвёртый век нашей эры, константинопольский Рим времён полубезумного философа и поэта Юлиана, одержимого возрождением античной культуры. Запустение в храмах, упоение местных жителей немыслимой роскошью и праздностью, пылающее святилище Аполлона, бесконечные религиозные распри и обагрённые кровью венцы мучеников.
Римская империя на пороге крушения. 3 ноября 361 года внезапно скончался Констанций II. Последним из династии Флавиев остался тридцатилетний Юлиан, который ещё недавно с жадностью вдыхал напоенный свободой приморский воздух Афин, запоем читал труды античных философов, историков и поэтов, охотно посещал театральные постановки трагедий Эсхила и Софокла. Слушал выдающихся ораторов и учёных, тонких знатоков Гомера, Сократа, Платона и Аристотеля, всей сутью своей сознавая, как покидает душу навязанная ему с детства христианская вера, уступая место прежним, поруганным идеалам античного мира. Хотя смерть Констанция оказалась крайне выгодной для Юлиана, внезапно ставшего законным императором, никто и не думал обвинять его в убийстве родственника. Тот скончался от лихорадки, успев перед смертью назначить кузена своим преемником.
Вступив 11 декабря в Константинополь законным правителем, Юлиан прежде всего устроил пышные торжественные похороны Констанцию, даже несмотря на совершённое им убийство его старшего брата Галла. А одним из первых его распоряжений на троне стал закон о веротерпимости – закон, который уравнивал в правах все религиозные культы, существовавшие на территории Римской империи, и ставил многочисленные языческие вероучения вровень с христианством, всего тридцать лет назад ставшим официальной религией. Тем не менее за это время большинство языческих храмов оказались разрушенными или пришли в совершенный упадок. Юлиан и раньше не скрывал своей приверженности многобожию, а теперь принялся открыто совершать жертвоприношения.
Константинополь стоит на полуострове, образованном западным берегом Босфора. В жемчужной дымке пролива между Западом и Востоком странника встречает сверкающее море пурпурного камня с вьющимся горизонтом из множества куполов.
А также гигантские вытянутые кипарисы, белокаменные дома с барельефами, высокие желтоватые ступени, отражённые морем, ведущие к облакам.
Священный дворец императоров, заложенный Константином Великим между Ипподромом и Святой Софией, был выстроен из кирпича с полосами белоснежного мраморного камня, а все соединительные помещения дворца, притворы окон и дверей, колонны лотосовидной капители – из белого мрамора.
Вход во дворец вёл через Медные ворота прямиком в Золотую палату. А внутри неё, в самом центре, размещался лучезарный трон, который охраняли два грозных золотых льва.
На нём восседал в своём лиловом хитоне новоявленный император Флавий Клавдий Юлиан. Он был среднего роста, голова его была увенчана золотой диадемой, волосы очень гладкие, чёрные, густая, подстриженная клином борода, глаза яркие, полные пламени жизни и выдававшие тонкий ум, красиво искривлённые брови, прямой нос, а также несколько крупноватый рот, с отвисшей нижней губой. Напротив же сидел Аммиан Марцеллин – римский писатель, историк, а ещё преданный друг и сторонник императора.
– Мудрый Марцеллин, ответь мне честно… Что ты думаешь об эдикте, который я написал ещё в Лютеции? – обратился Юлиан к другу, хлопнув его по плечу.
Марцеллин был немногим его старше и действительно обладал незаурядным умом, а также служил в армии и участвовал в походах под командованием Юлиана. На его глазах происходило удивительное превращение из «книжного мальчика» в бесстрашного полководца. Вместе они громили германцев при Аргенторате в 357 году, и именно он облачил Юлиана в дедовский пурпур и провозгласил его Цезарем при ликовании всего войска.
– Довольно внушительно, мой август! Довольно внушительно! Однако…
– Что-то не так?! О, Великий Гелиос, я так и знал! – внезапно встав с трона и в возмущении воздев руки вверх, вскрикнул император. А затем, прикусив толстую нижнюю губу и присев на край трона, он скрестил руки на груди и начал нервно перебирать пальцами, озадаченно озирая полуосвещённую палату.
– Мне не хочется огорчать тебя, мой август… – тяжело вздохнув, произнёс Марцеллин, – но я сомневаюсь, что галилеяне это оценят. Поверь мне, они ни за что не откажутся от преимущества, данного им Константином…
– Да, ты прав, мой друг… ты прав! – вдруг перебил Юлиан и настойчиво продолжил, приложив два перста к виску. – Но я всё равно его издам… Клянусь Великим Гелиосом! – воскликнул он. – Как там обо мне говорят мои злопыхатели?! «Краснобайствующий прыщ»? «Обезьяна в пурпуре»? «Грек-любитель»? О, боги! Это ведь не моё дело. Просто на корову надели седло… Вот она себе и скачет!
– А ты принимаешь лекарство, которое тебе принёс Орибазий?
– Да, да, да… А где он?
– Не знаю, мой август… Должно быть, где-то в городе…
– Да… что-то мне не помогают эти его травы! Такая гадость, если честно…
– Верю, верю, мой император! И кошмары по-прежнему одолевают?
В ответ Юлиан только поморщился и утвердительно качнул головой.
Потом, спустя некоторое время после ухода Марцеллина, утомлённый император направился в свои покои, чтобы написать письмо Максиму Эфесскому:
