Бодкин улыбнулся, сознавая о сопротивлении Хардмена, однако в данный момент находя возможность с ним согласиться.
— Не извиняйтесь, лейтенант; поверьте, пока что это был наш самый ценный сеанс. — Он поманил к себе Керанса. — Входите, Роберт. Простите, что так жарко — мы с лейтенантом Хардменом проводили небольшой эксперимент. Когда вернемся на станцию, я вам о нем расскажу. Итак, лейтенант, — тут Бодкин указал на хитрое приспособление на прикроватном столике — судя по всему, два будильника, соединенных крышка к крышке, где грубые отводы от стрелок переплетались подобно лапам сцепившихся пауков, — постарайтесь поддерживать работу этой штуковины, сколько сможете. Это не должно быть слишком сложно. Вам лишь придется перезаводить оба будильника после двенадцатичасового цикла. Они станут будить вас каждые десять минут — время, вполне достаточное для отдыха, прежде чем вы соскользнете с предсознательной отмели в глубокий сон. Если повезет, сновидений больше не будет.
Бросив краткий взгляд на Керанса, Хардмен скептически улыбнулся.
— А вы большой оптимист, доктор. На самом деле вы имеете в виду то, что я не буду их осознавать. — Он взял изрядно затрепанную зеленую подшивку, свой ботанический дневник, и принялся механически перелистывать страницы. — Порой мне кажется, я постоянно вижу сны, каждую минуту. Быть может, мы все их видим.
Тон лейтенанта был неспешным и расслабленным, несмотря на усталость, что иссушила кожу вокруг его рта и глаз, отчего длинная нижняя челюсть казалась еще более вытянутой. Керанс понял, что недуг, каким бы ни был его источник, не слишком затронул самое ядро личности этого мужчины. Элемент жесткой самодостаточности в Хардмене стал едва ли не сильнее, чем прежде, — словно стальное лезвие вдруг вонзилось в деревянную изгородь, проявляя всю свою мощь.
Задумчиво наблюдая за Хардменом, Бодкин прикладывал к лицу желтый носовой платок. Засаленная хлопчатобумажная куртка и случайное одеяние в сочетании с отечной, цвета хинина кожей придавали доктору обманчивую внешность старого шарлатана, маскируя острый и неугомонный разум.
— Возможно, вы правы, лейтенант. По сути, некоторые упорно настаивают на том, что сознание суть всего лишь особая категория цитоплазмической комы, что возможности центральной нервной системы так же полно развиваются и расширяются в течение сновидной жизни, как и во время того, что мы называем состоянием бодрствования. Однако нам приходится применять эмпирический подход, пробовать те лечебные средства, которые нам доступны. Вы согласны, Керанс?
Керанс кивнул. Температура в каюте стала падать, и он задышал свободнее.
— Перемена климата, надо полагать, тоже поможет. — Снаружи донесся глухой лязг, когда одна из металлических шаланд, поднятая на шлюпбалки, стукнулась о корпус. Он добавил: — Атмосфера в этих лагунах крайне расслабляющая. Через трое суток, когда мы отсюда отбудем, у всех проявится заметное улучшение.
Керанс полагал, что Хардмену сообщили о скором отбытии, однако лейтенант резко вскинул на него глаза и опустил свой дневник. Бодкин принялся откашливаться, а затем вдруг заговорил об опасности сквозняков от вентилятора. Несколько секунд Керанс и Хардмен неотрывно смотрели друг на друга. Наконец лейтенант кратко кивнул самому себе и вернулся к чтению, аккуратно отметив время на прикроватных часах.
Злой на себя, Керанс отошел к окну и встал там спиной к остальным. Он понял, что умышленно сказал Хардмену об отбытии, бессознательно рассчитывая вызвать именно такую реакцию и прекрасно зная, почему Бодкин решил попридержать новости. Несомненно, он предупредил Хардмена о том, что какие бы задачи ему ни пришлось выполнить, какие бы внутренние перспективы ни следовало бы привести к общему знаменателю — все это должно было быть завершено в течение трех суток.
Керанс взглянул на хитроумное приспособление из двух будильников, негодуя на все уменьшающийся контроль над собственными побуждениями. Сначала бессмысленная кража компаса, а теперь — такое вот благонамеренное вредительство. Как бы ни различались его проступки, в прошлом Керанс считал их оправданными одним-единственным качеством — полным и объективным осознаванием мотивов, стоящих за его действиями. Если он порой был склонен к неуместным отсрочкам, то вовсе не от нерешительности, а от полного нежелания действовать там, где полный самоконтроль был невозможен. К примеру, в своем романе с Беатрисой Даль, окрашенном столькими противоборствующими страстями, Керанс постоянно шел по тонкой проволоке тысяч ограничений и предостережений.
В запоздалой попытке вновь обрести уверенность он заметил Хардмену:
— Не забывайте о будильниках, лейтенант. На вашем месте я бы установил звонок так, чтобы он звенел непрерывно.
