— Вот тогда-то я и смылся, перебрался через линию фронта и сдался в плен. Допрашивал меня какой-то русский прапор, немножко калякавший по-карельски. Я ему всякую чушь плел. Потом сидел в «Крестах». Думали, что я шпион. А потом, на мое счастье, Нику сковырнули, и в этой заварухе меня тоже выпустили на волю. Я раздобыл фотоаппарат и заделался фотографом. Приехал в Кемь, оттуда в вашу деревню. Потом — в Финляндию. Так что не без приключений! Последнее время служил в ставке. Надоело — вышел в отставку. Ну их к черту! Мне говорили, у тебя в деревне невеста имеется… Скоро увидишь ее…
— Да?
У начальника разведотдела, готовившегося к выступлению экспедиционного отряда Малма, не было оснований не доверять бывшему товарищу, поэтому он без лишних слов подробно объяснил, что за «командировка» предстоит Тимо.
— Я за свой народ готов отдать и жизнь, — заверил его Тимо.
— В Кеми, рядом с тюрьмой, есть гостиница. Хотя ты и так знаешь. Ты ведь бывал в Кеми? Так вот, передашь хозяйке гостиницы привет от одного финского фотографа. Она устроит тебе все, что нужно. Но, гляди, особенно не увлекайся. Дамочка она очаровательная. Вот ее фотография… Да, в этих егерских шмутках, конечно, ехать ты не можешь.
Саарио достал из шкафа русский солдатский мундир с георгиевским крестом на гимнастерке.
— Переоденешься на границе. Ты возвращаешься из русской армии.
Затем он вынул из стола какие-то документы и протянул их Тимо.
— С этого момента ты инженер-путеец. Учили же нас в Локштадте инженерному делу, так что в железнодорожных мостах ты разбираешься. Во всяком случае настолько, что сумеешь взорвать, если потребуется. Мы встретимся в Кеми самое позднее в конце марта.
С этого разговора не прошло и недели, и вот Тимо уже был дома.
— Тимо-то наш с Георгием пришел, — хвастался Хилиппа в избе Пульки-Поавилы. — Говорит, под Ригой в одном штыковом бою трех немцев укокошил.
Хуоти сидел в углу рядом с матерью и мазал рану мазью, которую принес учитель. «Врет, — думал он про себя, слушая расхваставшегося Хилиппу. — Видно по его хитрой физиономии».
— Как бы эти лахтари к нам не пожаловали, — тревожился Теппана. — Слухи-то ходят.
— У них и дома дел хватает, пока порядок наведут у себя, — махнул рукой Хилиппа.
— А я тебе что говорил? — обернулся Хёкка-Хуотари к Поавиле. — Чего им искать в наших лесах? Вороньи ягоды, что ли?
В сенях послышались шаги, чье-то покашливание. Постукивая батожком, в избу вошел Срамппа-Самппа, за ним следом появились Крикку-Карппа и старый Петри. Понемногу изба наполнилась людьми. Рассаживались по широким лавкам, тянувшимся вдоль стены от кута до самого входа. Кое-кто устроился у камелька, где можно было курить. Бабы не пришли, хотя Степан Николаевич их тоже приглашал. Одна лишь Наталия, как-то незаметно прошмыгнувшая в избу, сидела в темном углу рядом с Хуоти, прячась за прялку. Хилиппа сперва не заметил ее. Но как только смолистые дрова в камельке разгорелись, он обнаружил присутствие своей батрачки.
— Тебе что здесь надо? Пошла домой! — рявкнул он.
Наталия хотела было подняться, но Хуоти удержал ее за руку.
— Пусть сидит, — заметил Степан Николаевич.
Веко у Хилиппы задергалось.
— Чей корм, того и кнут, — прошипел он. — Бабам не место на сходе.
— У нас теперь равноправие, — пытался урезонить его учитель.
— Равноправие? — Хилиппа усмехнулся и поглядел на мужиков. — А ты сам готов был опозорить честную девушку и всю нашу деревню…
Случай был давний… Все в деревне знали, что молодой учитель летними вечерами ездит на рыбалку с Анни, хорошенькой дочкой Срамппы-Самппы. Потом деревенские бабы заметили, что Анни забеременела, и всполошились. В Пирттиярви вовек не бывало такого позора, чтобы девушка затяжелела до замужества. Как назло, учителя в это время в деревне не оказалось: он уехал в Архангельск навестить своих родителей. Мужики даже на сход собрались и порешили женить учителя на Анни, как только он вернется. Если вернется… Между тем Степану Николаевичу и в голову не приходило бросать Анни. Из Архангельска он возвратился со свадебными подарками, и они сразу же сыграли свадьбу… Никто на деревне уже не вспоминал про это, но Хилиппа заранее решил настроить собрание против учителя.
— Дедовские обычаи надо блюсти, — продолжал он, уставившись в бабий угол таким пронзительным взглядом, что Наталия невольно съежилась в комок.
— Кх-кх, вот дьявол… — Срамппа-Самппа хотел что-то сказать, но закашлялся.
— Оно, конечно, так, — поддержал Хилиппу Хёкка-Хуотари, дымя перед камельком длинной самокруткой. — Бабы в прежние времена не сидели на собраниях.
Доариэ прервала вязание, прикрепила синий чулок к клубку и вышла.
— А-вой-вой, совсем рехнулись мужики, — сетовала она, придя к жене Хёкки-Хуотари. — Прежде, бывало, в год собирались от силы раза два, покосы да подати делить, а теперь на каждой неделе у них сход. Чего они не поделили? Будто и делать-то им больше нечего…
— Что верно, то верно, — согласилась Паро, засыпая в квашню муку.
