Когда мордастые, востроглазые и неразговорчивые бойцы с малиновыми петлицами несли котелки, с которых капал жир, кто-нибудь непременно говорил:
— О, махоткинцы пошли. Кашу с салом трескают.
Вели кого-нибудь без ремня и пилотки, все шептали:
— Вон уже… Повели к Махоткину…
Тимко не особенно интересовался, кто такой Махоткин, чем он занимается, но теперь ощутил беспокойство и насторожился. Все, что он увидел, подействовало на него угнетающе: часовые, молча стоявшие у дверей, железные шкафы с огромными замками, тишина, неизвестность.
Боец провел Тимка по коридору и открыл дверь, которая вела в маленькую прихожую.
— Стой тут,— приказал он, одернул гимнастерку, поправил ремень и вошел в комнату. Через минуту вышел оттуда и кивнул головой на дверь.
— Топай!
Тимко переступил через порог. Дверь тихо затворилась, щелкнул замок.
В комнате не было никакой мебели, кроме железного шкафа в углу и письменного стола у окна. За столом сидел перепоясанный крест-накрест ремнями человек; голова у него была массивная, лысая и квадратная; руки маленькие, нервные, лицо одутловатое, нездоровое, цвета сырого картофеля, как у человека, который мало бывает на воздухе и много курит. Тимко окинул взглядом комнату: окна заделаны решетками, на столе тоже маленькая решетка,— видимо, для того, чтобы не соскальзывали бумаги. Тимко стоял прямо, выпятив грудь и слегка наклонив голову вправо. Он был не в казенном, а во всем домашнем: в сапогах, со штанами навыпуск и голубой сатиновой рубахе, прохудившейся на локтях и спине. Поэтому он так и доложил, что «мобилизованный такой-то на ваш вызов явился». Тусклые глаза ощупали рыжие сапоги Тимка, на которых еще лежала пылью трояновская земля и зелеными лишаями цвел коровий навоз, черные штаны, в которых парубок ходил в колхоз на работу, мускулистую грудь Тимка, что двумя сковородами проступала сквозь рубаху и спокойно дышала.
— Я старший лейтенант Махоткин,— наконец заговорил он.— Что вам известно о Гараське Сыче, который этой ночью убежал из части?
Тимко пожал плечами.
— А что известно? Убежал — и все.
— Он не говорил вам о побеге?
— Нет. Не говорил. Да разве тот, кто думает бежать, скажет про это?
— Бывает, что и скажет, особенно верному товарищу. А у нас есть данные, что вы любите дружить с беглецами…
У Тимка по спине пробежал мороз. «Это Сергий, Сергий Золотаренко. Его работа… Это он рассказал про меня и про Джмелика». Тимко выдержал взгляд тусклых глаз. Махоткин раскрыл папку, лежавшую на столе, и долго, внимательно читал какие-то бумаги.
— Значит, тебе ничего не известно о Сыче?
— Нет.
— А кто у вас есть такой, что может убежать?
— Кто ж его знает. Разве залезешь в чужую душу?
— А ты, кстати, не собираешься?
— Собираюсь. Только на фронт.
— Вряд ли тебе удастся попасть туда.
— Поживем — увидим…— усмехнулся Тимко.
Махоткин встал из-за стола, с папкой в руке подошел к железному шкафу.
«Запер туда и мою душу»,— с горечью подумал Тимко. Потом Махоткин прищурился, поиграл ключами и сказал, с любопытством заглядывая Тимку в лицо:
— Путаные твои дорожки, парень. Если и дальше будешь мерять землю лисьим следом, то смотри, чтоб в железный капкан не попался… А теперь — марш отсюда!
Тимко, понурясь, побрел к двери, которую открыл часовой, сопровождавший его в кабинет Махоткина.
В дверях Тимко остановился и хотел сказать: «Знаете, товарищ старший лейтенант, у каждого на земле свои следы: у одного — лисьи, а у другого — волчьи. Разберись, чьи лучше», но сдержался. Боец выпроводил Тимка за дверь, и Тимко сказал ему на прощанье:
— Хорошая у тебя служба, хлопец. Чем на фронте железные галушки хватать, куда лучше — человеческие души. Только, знаешь ли, жизнь по-всякому оборачивается. Когда-нибудь правда и тебя к стенке припрет…
— Ты мне поговори,— огрызнулся боец, но Тимко уже не слушал его и быстро зашагал к своему куреню.
Этой ночью Тимку не спалось. Несколько раз выходил из куреня, слушал, как шумят сосны и скрипит песок под ногами часового. Вышел и Марко, накрылся свиткой, как пастух мешком.
— Ты чего не спишь? — спросил Тимко.
— Досада разбирает. Сидим, как телята на привязи. Других вон по частям распределили. А мы? Так, ни в тын, ни в ворота. А может, нас и в самом деле направят в моряки или в летчики? Когда тебя командир вызывал, он ничего не говорил? Кабы знать, я бы заявление написал высшему командованию, чтоб меня ни в летчики, ни в моряки не брали, а только в пехоту.
— Почему?
— В летчики берут таких, у кого башка крепкая, а я никудышный. Залезу, бывало, на клуню, и то голова кружится. А как поднимут под самые тучи да закрутят мертвыми петлями? Что от меня останется? Форменная тряпка. А на море я тоже не могу… Весной стоял на мосту, смотрел, как по Ташани лед идет,— так и замутило в середке. А в море? Там как начнет тебя швырять то вверх, то вниз, так не разберешь, где небо, а где вода. Мне только и служить на сухопутье. Очень уж я большой любитель по земле ходить. Так что же тебе командир сказал? Не спрашивал про Гараську Сыча?
— Спрашивал, да еще и ругал.
