Тимка и Марка не отправили на фронт, оставили в резервных частях, которые, однако, были расположены недалеко от фронта. С неделю они обучались военному делу. Часто после занятий Марко, заглядывая товарищу в глаза, спрашивал:
— А скажи, что больше: бригада или дивизия?
— Ты учись по земле шагать, чтобы тебе голову не оторвало, а в дивизиях пускай другие разбираются,— веселел Тимко.
Тогда Марко подсаживался к нему и без конца трещал как заведенный, хоть проку от этого никакого не было. Тимко молчал и откликался лишь иногда.
— Ты что, язык проглотил? — сердился Марко.— Сам же меня сманил на эту погибель.— При этих словах он указывал на винтовку, которую чистил, держа на коленях.— Хорош земляк, нечего сказать!
Марко говорил, говорил, и ему становилось не так страшно, а Тимко молчал, потому что нужно было заниматься делом, а не трепать языком: нужно было учиться воевать, и он учился настойчиво и усердно. Но часто, когда его заставляли ползти по снегу или идти в атаку «короткими перебежками», бросать гранату или стрелять в цель, он хотя и выполнял все добросовестно, однако в душе посмеивался и над собой, и над другими, а особенно над Марком, у которого голова зарывалась в снег, а нижняя часть спины глядела в небо. Тимко был убежден, что там, то есть на фронте, все не так, как здесь, что там все по-другому и вряд ли придется там бегать через определенные интервалы, как тут, на учебном плацу. Эти мысли подчас расхолаживали его, и он уже не так старательно выполнял команды.
Во второй половине января их выстроили и после вечерней поверки выдали боевое оружие. Тимко топтался на месте в валенках и шапке-ушанке, лицо его было медным от мороза. Он чувствовал себя неуклюжим и грузным.
— Куда ж это нас? — растерянно допытывался Марко, перебрасывая автомат с одной руки на другую.
— Овечек пасти,— весело подмигнул Тимко, набивая карманы патронами и гранатами.
Марко съежился и больше ни о чем не расспрашивал, лишь ходил от одной группы бойцов к другой, словно хотел раствориться в толпе и стать незаметным. Два автоматных диска, болтавшиеся на ремне, били его по бедрам. Все время съезжала ему на глаза шапка, выданная не по размеру, и он всякий раз поправлял ее. Сибиряк Митяй, заметив это, повел его к старшине и сменил шапку.
— На бойце все должно быть по форме, а то надвинется на глаза — врага не увидишь.
Поскрипывая валенками, суетились командиры рот и взводов, старшины раздавали котелки и кружки. Бойцы щедро дымили козьими ножками — выдали недельный паек махорки. От красноармейцев пахло мылом, баней и новым шинельным сукном: подразделения наспех проходили санобработку.
Пробежала девушка в полушубке, закутанная до глаз в теплый платок. Бойцы щелкали языками, и каждый приглашал ее к себе под шинель погреться.
Впереди кто-то закричал:
— …оой-ся! — И все стали строиться поротно в колонну.
Разговоры стихли. Колонна замерла на снегу. Только над головами клубился пар от человеческого дыхания.
Колонна двинулась, и тотчас же заскрипел под ногами снег, кто-то звякнул котелком, кто-то споткнулся и упал, зарывшись носом в снег. Его тут же спросили, что нашел, и все захохотали.
— Поспеть бы к тому времени, когда фашист уже драпать начнет.
— Кто-то будет прорубь рубить, а ты водичку пить?
— Говорят, наступление по всему фронту…
— «Катюш» понавезли — земли не видать! Как заиграют — немцев глухих из окопов вытаскивают.
— Кончились его деньки на русской земле…
— А мне из дому пишут — уже к весне готовятся. Еще когда эта весна, о-го-го-го?
— Абдулаев!
— Слушаю…
— Бери пулемет.
— Товарищ командир, зачем Абдулаев? Один человек — один котелок, каша — всем одинаково дает: Громов — котелок, Абдулаев — котелок. Зачем Абдулаев все время пулемет таскать?
— Прекратить разговоры!
Абдулаев с глухим ропотом берет на плечи пулемет, сердито шепчет маленькому Громову:
— Кашу давай, давай. Котелок большой. Пулемет таскать брюхо болит. Нехороший человек.
Абдулаев на целую голову выше всех, и когда он шагает в колонне с пулеметом на плечах, то кажется, что он несет черный крест немцам на погибель.
Он идет в одном ряду с Тимком, Митяем и Марком. Воюет он уже давно, с самого начала войны. Отступал от западной границы Украины, был дважды в окружении, дважды ранен и отлеживался в госпиталях. Особенно дружит он с Митяем. Митяй — человек хозяйственный, у него в вещевом мешке домашнее сало, колбаса, сахар, запасные портянки и рукавицы. Все это выменяно на махорку. Митяй из раскольников и поганого зелья не употребляет. Махорку меняет на продукты и Абдулаев. Лучшего менялы не найдешь в дивизии. Кто-то пустил слух, что Абдулаев происходит из древнего рода бухарских купцов. Вряд ли это правда, потому что он татарин, а не узбек. Вообще за Абдулаевым ходит слава восточного чародея и мага. У него удивительный нюх на продукты и вещи, его знают старшины всех подразделений.
