– …она умрет. Помни: я очень подозрительный человек, Никлас. Так что… Карианне больна, она слаба, ей намного хуже, чем ты, занятый только самим собой, замечал. Ты позволил ситуации выйти из-под контроля, не заметил, что твоя жена страдает. Она заслуживает большего!
Никлас сглотнул.
– Думаю, Карианне не сможет противиться, если ее поставят перед выбором.
Снова молчание.
– У тебя в машине есть наручники?
– В бардачке.
– Тогда предлагаю вот что…
– Что?
– Ты будешь двигаться по моим указаниям и, когда я скажу, наденешь наручники.
– Хорошо.
– Повторяю: я очень подозрительный человек – да, некоторые даже говорят, что моя подозрительность граничит с паранойей. Так что если мне покажется, что наручники застегнуты не так, как надо…
– Я буду ждать.
– Дай подумать, Никлас. Позвони через пять минут.
Через четыре с половиной минуты он снова набрал номер и узнал место встречи.
Рино открыл дверь в комнату 216. Он немного постоял, привыкая к слабому затхлому запаху. Потом зашел. Лоренц лежал на спине, уставившись в потолок. Лицо было узкое и костлявое, над нижней половиной лица, будто высокая гора, нависал уродливый нос. Глубоко посаженные глаза, рот с бескровными губами… Рино говорили, что Лоренц выжил из ума, но инспектору все равно захотелось увидеть виновника той ненависти, которую его приемный сын выплеснул в Будё.
У стены стоял стул, Рино пододвинул его к кровати и сел. На лице Лоренца застыло суровое выражение. «Так ты и умрешь, – подумал Рино, – скованный злобой».
– Мне нужно было тебя увидеть.
Вокруг губ появилась морщинка, казалось, старик хочет открыть рот, но ни звука не издал.
– Хочу рассказать, во что вылилась твоя ненависть.
Старик ворочал глазами.
– И, хотя ты лежишь здесь, как живая мумия, причем уже давно, из-за тебя и сегодня происходят ужасные события. Тебе приятно это слышать, а? Знать, что твои посевы по-прежнему приносят плоды? Я видел подвал, в котором ты держал Эвена, видел железные кольца на валуне у моря. Понимаешь, мне нужно было увидеть все это своими глазами. Иначе я бы просто не поверил. Я даже представить себе не мог, что можно быть таким садистом!
Взгляд Лоренца заметался – тот будто старался проследить за полетом мухи.
– Эвен стал сиротой через несколько часов после рождения. Думаешь, он не заслуживал лучшего? Чем ты оправдывал свою ненависть к нему? И зачем ты его взял, если никогда не испытывал никаких других чувств, кроме ненависти? – Рино наклонился над стариком. – Ради денег, да?
Все тот же блуждающий взгляд. Может быть, он чувствовал, что не один в комнате, но слова до него не доходили.
– Ты самый никчемный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Поверь мне, я таким тебя и представлял. Живи, дьявол, по Божьей воле, живи! И пусть каждая минута, отпущенная тебе, покажется бесконечным приемом у стоматолога!
Взгляд остекленел. По щеке, оставляя глубокий след на коже, скатилась и утонула в дневной щетине слеза. Очевидно, сестры не так уж внимательно следили за стариком, может быть, они ухаживали за ним неохотно и иногда позволяли себе высказать что-нибудь неприятное. Подобных людей никто не любит.
– Извини, – раздался гнусавый стон, и Рино подскочил на стуле. Ему стало стыдно. Какое право имеет он, посторонний, вторгаться в чужую жизнь и оскорблять старого человека?
Вечная боль.
Хотя лежавший перед ним безжизненный равнодушный мужчина мало чем напоминал Иоакима, Рино представил себе, каково это – быть заточенным в собственном теле. Потому что у Иоакима хватило бы энергии на двоих, шалостей – на троих. И как он ни пытается соответствовать общественным нормам, у него это не получится. Если ему не помочь. Он так и останется в заточении и, как пароварка, будет иногда спускать пар, чтобы не взорваться.
Вечная боль.
И он решился.
– Кто ты? – внезапно взгляд Лоренца стал осмысленным, и Рино понял, что молчал он по собственному желанию.
