— Masz, moja piеkna[21] — говорит он, роясь в кармане. Рози с любопытством покачивает хоботом. Он вытаскивает мятный леденец, отряхивает и протягивает ей. Она ловко выхватывает конфетку из его пальцев и запихивает в рот.
Я потрясенно на них гляжу — должно быть, даже разинув рот. За две секунды в мозгу у меня проносится вся ее история: как она не хотела у нас выступать, как ходила когда-то с бродячим артистом, как воровала лимонад — и, наконец, как ее уводили подальше от грядки с капустой.
— Господи Иисусе, — растерянно говорю я.
— Что еще? — спрашивает Грег, поглаживая ее по хоботу.
— Она тебя понимает.
— Ну да, а что?
— Как это «ну да, а что»? Господи, да ты представляешь, что это означает?
— Стой, куда лезешь? — решительно встает между нами Грег, когда я приближаюсь к Рози.
— Позволь-ка, — говорю я. — Ну, пожалуйста. В жизни не стал бы причинять этой слонихе вреда.
Грег не отводит от меня глаз. Я не вполне уверен, что он не ударит меня сзади, но все равно поворачиваюсь к Рози. Она глядит на меня и моргает.
— Рози, nogе! — командую я.
Она снова моргает и приоткрывает рот в улыбке.
— Nogе, Рози!
Она машет ушами и вздыхает.
— Proszе[22] — продолжаю я.
Она вновь вздыхает. А потом переносит вес на другую ногу и выполняет команду.
— Матерь божья! — доносится до меня откуда-то извне мой собственный голос. Сердце выскакивает из груди, голова кружится. — Рози, — я прислоняюсь головой к ее холке. — Еще чуть-чуть, — и умоляюще гляжу ей прямо в глаза. Конечно же, она понимает, как это важно. Дай боже, дай боже, дай боже…
— Do tylu[23], Рози! Do tylu!
Еще один глубокий вздох, едва заметный перенос веса — и она отступает на несколько шагов.
Я вскрикиваю от радости и поворачиваюсь к ошеломленному Грегу. Подпрыгнув к нему, хватаю его за плечи и целую прямо в губы.
— Да что ты вытворяешь!
Но я уже несусь к выходу, однако дюжину шагов спустя останавливаюсь и поворачиваюсь обратно. Грег все еще плюется и с отвращением вытирает рот.
Я вытаскиваю из карманов бутылки. Не убрав руки ото рта, он застывает, на его лице появляется интерес.
— Эй, лови! — кидаю я ему бутылку. Ухватив ее на лету, он изучает этикетку и с надеждой бросает взгляд на вторую. Я посылаю ее вдогонку.
— Дашь нашей новой звезде, договорились?
Грег задумчиво кивает и отворачивается к Рози, которая между тем уже улыбается и тянет хобот к бутылкам.
Еще десять дней я учу Августа польскому языку. На каждой остановке в дальнем конце зверинца устраивается тренировочный манеж, и день за днем мы вчетвером — Август, Марлена, Рози и я — с самого утра и до начала дневного представления часами работаем над номером. И, хотя Рози уже участвует в цирковом параде и даже в параде-алле, она должна выступать и на манеже. Дядюшку Эла ожидание убивает, но Август твердо решил не появляться с этим номером перед публикой, пока не добьется совершенства.
День за днем я сижу у манежа с ножом в руке и с бадьей между ног, нарезая овощи и фрукты для обезьян и выкрикивая, когда нужно, польские слова. Август отдает команды с ужасным акцентом, но Рози слушается его беспрекословно — быть может, потому, что он повторяет слова, которые только что прокричал я. С тех пор, как мы обнаружили языковой барьер, он ни разу не ударил ее крюком. Он лишь помахивает им у нее под животом и рядом с ногами, когда шагает рядом, но ни разу — ни разу! — не прикоснулся.
Трудно увязать этого Августа с тем, прежним, да я, признаться, особо и не пытаюсь. Я и раньше видел проблески этого Августа — блестящего, жизнелюбивого, великодушного, но теперь знаю наверняка, на что он способен, и никогда не забуду. Пусть другие думают что угодно, но мне попросту не верится, что этот Август — настоящий, а тот, другой — не более чем иллюзия. Однако даже мне понятно, что может заставить их ошибаться…
Он восхитителен. Обаятелен. Сияет, словно начищенный пятак. Щедро дарит своим вниманием огромного зверя цвета грозовой тучи и его наездницу — с нашей утренней встречи и до самого их выезда на парад. Он заботлив и нежен с Марленой и по-отцовски добр к Рози.
Похоже, что он, несмотря на мою сдержанность, забыл о нашей вражде. Он широко улыбается и похлопывает меня по спине. Замечает, что моя одежда пообносилась — и в тот же день веревочник приносит новую. Заявляет, что цирковому ветеринару не пристало мыться в холодной воде из ведер, и приглашает меня принять душ к себе в купе. А обнаружив, что Рози больше всего на свете любит джин и имбирный эль — если, конечно, не считать арбузов, следит, чтобы каждый день она получала и то, и другое. Ласкается к ней, что-то шепчет ей на ухо, а Рози греется в лучах его внимания и, едва его заприметив, радостно трубит.
Неужели она не помнит?
