Пальцы дрожали. Грудь судорожно вздымалась. В ушах стоял глухой звон.
Я попытался встать, но сразу не смог. Лицо пекло, сердце бешено колотилось в груди.
— Блин. Ещё статью писать, — прошептал я про себя.
Выстрелы ещё звучали — отрывистые, глухие.
Но их становилось всё меньше. Сражение за аэродром подходило к концу, по крайней мере, его первая фаза.
— Где ты моя… камера, — проговорил я, с трудом найдя свои журналистские вещи.
Они были целыми, так что пора сделать самый главный кадр. Я включил камеру, где уже мигал индикатор аккумулятора. На пару минут съёмки ещё хватит.
Я продолжал сидеть на полу, опираясь одной ладонью о потрескавшийся бетон и приходя в чувства. Смотрел на вид аэродрома, открывшийся с «вышки» и снимал.
Над лётным полем висели жирные столбы чёрного дыма, тянувшиеся к облакам. На дальних подступах полыхала техника врага — горели грузовики, перевёрнутые бронемашины, остовы вертолётов. Пламя металось в клочьях чёрного дыма и клубилось на ветру.
Я поднял взгляд в серое небо и увидел, как сквозь клочья дыма, снижаются ещё вертолёты. Шла вторая волна десанта. С гулом вращающихся лопастей, вертушки шли над аэродромом, сбрасывая тепловые ловушки, чтобы сбить с толку возможные ракеты.
Новая группа десанта шла на посадку. Скорее всего, сражение было не закончено и сирийское руководство ожидало новой атаки противника. Логично, что аэродром, захваченный нами в тылу противника, Израилю нужен позарез.
Тем более что такой ход перекрывает всю логистику группировки на Голанских высотах.
Я медленно обернулся на звук шагов за спиной. Внутрь влетели ребята из группы, шедшей по второй лестнице. Пыльные, уставшие, но живые.
Следом появился и Гиря. В грязной разгрузке, с автоматом в руках. Он увидел меня и улыбнулся.
— Мир тебе, «камера»! — махнул мне командир группы из сирийского коммандос.
— Как всегда вовремя, — выдохнул я.
В этот момент сел и аккумулятор на видеокамере. Осталось ещё два.
Сирийский санинструктор быстро подошёл ко мне и осмотрел. Убедившись, что я в порядке, скользнул взглядом по телу Брюдо. Перевёл взгляд на моё лицо и окровавленные руки.
— Ну ты и без нас справился, садык, — он хлопнул меня по плечу.
Голос у него был хриплый, но весёлый. Пока остальные ребята разошлись по периметру, проверяя укрытия, подошёл Кирилл. Он с трудом дышал, но смог снять с головы каску и провёл по взмокшим волосам. Присел на корточки возле Брюдо и медленно покачал головой.
— Крупную ты рыбку подсёк, Карелин. За такое к награде в пору представить.
Я устало усмехнулся, попытался подняться. Ноги дрожали, тело будто стало чужим — тяжёлым, забитым свинцом. На губах чувствовался вкус пыли и крови.
Схожие ощущения я испытывал, когда только оказался в новом теле.
Видя это, командир группы сирийцев коротким кивком подозвал своего бойца. Ко мне и Кириллу подбежали двое молодых парней в запылённой разгрузке, ухватив под локти.
— Тихо-тихо. Сиди пока, надо тебя посмотреть, — сказал я, опуская Кирилла обратно на пол.
— Сейчас поможем, — сказал санинструктор.
Появился и Гриф, который сразу был готов нам оказывать помощь.
— И ты тоже садись, — произнёс Гриф и меня усадил рядом с Гирей.
Кирилл не возражал. Он молча сидел и рассматривал потрескавшийся бетон под собой.
— Песок — Вихрю. Вышка зачищена. Группы вышли на позиции, контроль установлен, — передал по рации командир сирийской группы.
— Принял, Вихрь, спасибо. К тебе пошли, — послышался в рации голос Сопин.
Сейчас здесь установят позиции для наблюдения за лётным полем. Займут позиции снайперы и другие расчёты.
— Отсюда хороший вид, — сказал я.
— На это и был расчёт. С диспетчерской «вышки» все окрестности как на ладони. Скоро подойдёт артиллерия, и будем корректировать огонь. Ну и авиацию наводить. Такие дела, брат, — сказал Кирилл.
У меня боль постепенно давала о себе знать. Пока шёл бой и кипел адреналин, организм будто был на самообезболивании, а теперь догнало. Теперь отзывалось на каждую царапину.
— Где больнее всего? — спросил Гриф, разложив аптечку.
— Вопрос, конечно, интересный.
Болело все — плечи, бок, шея. Но сильнее всего боль чувствовалась под рёбрами слева и в голове.
— Бок… и башка звенит, — выдавил я.
Гриф быстро осмотрел меня, ловко расстёгивая разгрузку. Действовал он чётко и выверено, явно не первый раз помогал.
Дал мне понюхать вату с нашатырём, следом отодвинул защиту в сторону и проверил рёбра.
— Ушибы, пару рваных осколочных, но без переломов. Контузия лёгкая, — проговорил он скорее себе, чем мне. — Жить будешь, но лучше покажись врачам. Я на месте последствия не определю.
— Ты же медик? — спросил я.
— Почти. Ветеринар. И то не доучился, плюнул на всё и в армию пошёл.
Гриф обработал одну из ран, полученную от взрыва гранаты, едкой жидкостью. Я едва удержался, чтобы не зашипеть от боли. После прижал стерильную повязку и туго затянул бинт вокруг торса.
— Терпи. Всё нормально, — коротко бросил Гриф.
Он достал ампулу и шприц, показал мне.
— Обезбол нужно?
— Можно, — сказал я хрипло.
Через пару минут после сделанного укола, боль начала стихать. Осталась только тяжесть в руках и в голове.
