За иллюминатором бежали полосы бетонки. Ил-76 выровнялся, шасси глухо стукнули о полосу. Включилась реверсивная тяга, и гул двигателей начал затухать. Все замолчали.
— Чкаловская, — пробормотал кто-то. — Союз…
Мы зарулили на стоянку. Сквозь иллюминаторы видно подмосковное небо, серое, влажное, затянутое тучами. Трава по краям полосы была ярко-зелёной. После Ближнего Востока выглядит как другая планета.
На фоне технических ангаров стояли старые автобусы ЛАЗ, молчаливые РАФы, несколько фигур в повседневной оливковой форме и офицерских фуражках — слишком немногочисленные, чтобы называться встречающими.
— Ну… вот и всё, — сказал кто-то.
Никто не аплодировал. Только кто-то в хвосте прошептал:
— Дом…
Рампа зашипела, начала опускаться. В салоне запахло влажным воздухом, наполненным керосином, выхлопными газами и дождём.
Я едва не зажмурился от наплыва прохлады. Воздух здесь был другим — негорячим и пыльным, как в Сирии, а свежим, влажным, родным. Он пах мокрым бетоном и весенней землёй. Я глубоко втянул его в лёгкие и только тогда понял, насколько отвык от простого ощущения — дышать без гари и песка.
Мы молча встали. Кто-то хромал, кто-то поправлял повязку. Ордена и медали были уже убраны в карманы, коробки затянуты резинками.
Я поднялся, закинул рюкзак на плечо. В боку почувствовал тянущую боль.
Солдаты сходили по трапу один за другим. Без речёвок, без выкриков. Кто-то смотрел в небо и благодарил кого-то, ступив на бетон. А кто-то просто смотрел по сторонам и прищуривался.
Я спустился по рампе, ступил на бетон стоянки Чкаловской. Он был каким-то особенно надёжным после всех этих сирийских дюн, разрушенных аэродромов и пыльных дорог.
Остановился на полпути, глядя на знакомую бетонку Чкаловской, на алые флаги на мачтах. Всё это казалось родным… и каким-то чужим. Как будто я не был здесь много лет. Как будто не знал, как теперь жить в этом мире, где не гремят миномёты, где не надо бегать по воронкам и писать на коленке между налётами.
Я в Союзе никогда не был, а теперь мне предстоит в нём жить.
Мы вышли на стоянку. Никто нас не встречал. Лишь какой-то прапорщик подошёл, уточнил по списку и провёл всех к автобусу, который будет везти до КПП.
Я размышлял, как теперь писать о мире, когда руки помнят отдачу, а ухо — рёв Су-25?
Перед погрузкой в автобус, я остановился на секунду, огляделся. Слева стояли тяжёлые машины: Ил-76, пара Ан-12, чуть дальше стройные фюзеляжи пассажирских Ту-134. На посадку заходил Ту-154, выпустив шасси и издав лёгкий визг, характерный для торможения. Он выполнял пробег по полосе ровно, красиво, как по линейке.
Я поднял голову. На килях самолётов красные флаги с серпом и молотом. А над контрольно-диспетчерским пунктом развевались два знамени — государственный флаг СССР и знамя ВВС. Они дрожали на ветру не как украшение, а как память, как знак, что я действительно вернулся.
Но не в Россию.
Я стоял на бетонке в форме, с бинтом под футболкой, с затянувшейся болью в боку и чувством, что жив.
— Заходи в автобус, Владимирович. Дома, наверняка, ждут? — спросил у меня солдат, стоящий за спиной.
— Не знаю. Не предупреждал их о приезде, — улыбнулся я.
Тут на горизонте появились УАЗ-469 и чёрная «Волга». Громкий сигнал не особо привлёк моё внимание. Но когда машины подъехали к автобусу и перекрыли ему дорогу, мне стало интересно.
Из УАЗа вышел полковник, и наш сопровождающий подошёл к нему представляться.
— Товарищ командир… — начал представляться прапорщик.
— Вольно. В списке есть Алексей Карелин? — спросил полковник.
— Так точно.
Я решил выйти из общей группы и подойти к полковнику.
— Карелин. Здравия желаю, — поздоровался я с полковником.
— Вот вы. Ну-с, ваши встречающие, — показал он на «Волгу».
Задняя дверь машины открылась, и оттуда вышла улыбающаяся девушка с огненно рыжими волосами и зелёными глазами.
— Здравствуй, Лёша!
Я шагнул ближе к «Волге». Чёрная, сверкающая на солнце, с хромированными бамперами. На таких в Союзе не ездят простые люди. Но куда больше «Волги» меня заинтересовала дама, которая вышла из неё и явно меня узнала.
Я прищурился от света, стараясь её разглядеть. У девчонки были зелёные глаза и веснушки, как будто кто-то рассыпал пыльцу по щекам и переносице. Волосы плотно схваченные в пучок. Блузка в мелкий цветочек, юбка чуть ниже колена, туфли лодочки — всё по моде.
Она улыбалась широко и искренне. Смотрела на меня внимательно, с лёгким волнением.
— Здравствуй, Лёша, — сказала она.
Голос у неё был хрипловатый, но в хорошем смысле.
Я замер, пытаясь вспомнить. Рыжие кудри… веснушки… глаза. Что-то щелкануло в голове. Передо мной стояла Болотова Вероника Геннадьевна. Умница, красавица, а ещё — единственная и любимая дочь моего главреда.
— Вероника, здравствуй! — улыбнулся я.
— Я уже думала, забыл меня! — хихикнула она. — Ну, ничего, я на тебя зла не держу. У вас, фронтовиков, память выборочная, как говорит мой папа.
Я усмехнулся, и мы крепко обнялись.
— Прости. Голова как после взрыва склада. Но ничего я не забыл, вот помню, как ты любила делать заметки в стихах над моими статьями.
