По каждому случаю нарушения приказов по секретному делопроизводству и требований инструкций по сохранению военной тайны производилось расследование и виновные привлекались к ответственности. Сотрудники давали объяснение причин утери или уничтожения документов в рапортах на имя руководства, как это сделал 30 июня 1941 г. нач. оперативной группы НКГБ ст. Кретинга Литовской железной дороги, мл. лейтенант ГБ А.К. Чичеринда. 22 июня в 4 часа 05 минут во время артиллерийской подготовки, он был ранен и эвакуировался в г. Ржев, где до 29 июня 1941 г. находился на излечении. Все его личные документы (партбилет, удостоверение личности и ряд других), пистолет, как и документы его жены, Тимченко Р.М., остались в Кретинге, в квартире, подвергнутой артиллерийскому обстрелу. «Все было завалено. Найти их сразу не представлялось возможным, а после оказания первой помощи в 105 пограничном отряде НКВД г. Кретинге меня сразу эвакуировали, так как немцы уже входили в город. Учитывая, что эти документы немцами будут использованы с целью переброски диверсантов, прошу принять меры».
В числе мер по сохранению военной тайны было и правило, по которому сотрудницы военной контрразведки записывали отчеты возвратившихся из-за линии фронта агентуры, показания при допросах важных немецких военнопленных. Нередко им приходилось передавать руководству фронтов сугубо секретную информацию из Центра, которая подлежала передаче только устно[921]. На тот момент в Красной армии действовала утвержденная наркомом Тимошенко Инструкция о порядке составления и хранения документов особой важности. В частности, такие документы должны были быть написаны лично от руки «на твердой подложке, не оставляющей оттиски от пера», все черновики и промокательная бумага должны были уничтожаться по акту, документ должен был храниться в опечатанном сейфе, в комнате с опечатываемой железной дверью и стальными решетками на окнах.
Руководство НКВД СССР предлагало конкретные меры для повышения бдительности и сбережения военной тайны в частях и подразделениях Красной армии. Так, 26 сентября 1941 г. Л.П. Берия направил на имя И.В. Сталина записку о целесообразности проведения следующих мероприятий: обязать политические органы повести среди военнослужащих разъяснительную работу по сохранению военной тайны, выпустить для фронта специальные открытки и конверты с лозунгом, предписывающим необходимость ее сохранения и соблюдения строгой бдительности, выделить в войсковых подразделениях из числа коммунистов специальных лиц, которые бы писали для малограмотных бойцов письма, проинструктировать их о том, что следует сообщать родным[922].
На фронте было запрещено вести дневники. Более того, не разрешалось ничего записывать. Е.А. Долматовский вспоминает: «Доходило до смешного – на передовой говоришь с командиром батальона, хочешь записать имена отличившихся красноармейцев, а он за руку хватает: «Давайте не будем!»[923]. Особые отделы проявляли повышенное внимание к лицам, нарушившим это требование. Вспоминает С. Кручинкин: «Моей персоной занялся особый отдел… и уже были сделаны запросы обо мне в Горький, где моя служба была безупречной, и по месту моего рождения и проживания в школьные годы. В обоих случаях характеристики были положительные (за ведение дневника. –
