Вдруг что-то больно царапнуло пониже колена. Натка охнула и увидела, что это колючая проволока.
- Я вас, бездельники! Я вот вас хворостиной! - раздался грозный голос.
Кусты за изгородью раздвинулись, и перед Наткой оказался распоясанный, босоногий Гейка.
Увидав нагруженную поклажей Натку, Гейка сконфузился и, насупившись, объяснил:
- Сторож в баню пошел, а ребятишки в сад лазят. Груши еще вовсе зеленые, твердые - кабан не раскусит. Все равно лезут. Вечор двоих ваших поймал. "Стыдно! - говорю. - Вас, голоштанных, и пирожными кормят и морожеными. Всякие вам повара, доктора, а вы вон что!" По-настоящему надо бы их крапивой, да вижу - скраснели. Такие негодники! Отобрал я у них зеленые груши, дал по спелому яблоку. Все одно стоят и молчат. "Ладно, - говорю им, - бегите. Эх вы... босоногая диктатура!"
Гейка улыбнулся. Он показал Натке дорогу, постоял, глядя ей вслед, и, все еще продолжая чему-то улыбаться, с шумом исчез за кустами.
Натка взобралась на бугор, нырнула в орешник и, услышав голоса, раздвинула ветви. Перед ней оказалась небольшая обрывистая поляна, и здесь, не дальше чем в десяти шагах, лежали Сергей и Алька.
Конечно, надо было незаметно отойти, но как назло концы цветных лоскутьев запутались в колючках, и теперь Натка стояла, боясь шелохнуться, чтобы не заметили и не подумали, будто она прячется нарочно.
- Папка, - предложил Алька, - знаешь, давай споем нашу любимую песню. То ты уедешь, то ты приедешь, а мы не поем да не поем.
- Спой лучше один, Алька. Я ночью на работе сто раз кричал, ругался, и у меня горло охрипло.
- А ты бы без крику, - посоветовал Алька. - Ну давай начинай, и я тоже.
Это была хорошая песня. Это была песня о заводах, которые восстали, об отрядах, которые, шагая в битву, смыкались все крепче и крепче, и о героях-товарищах, которые томились в тюрьмах и мучились в холодных застенках.
И странно: теперь, когда на пустой полянке смешной октябренок Алька, подергивая отца за рукав и покачивая в такт головой, звонко распевал эту замечательную песню, вдруг показалось Натке, что все хорошо и что работать ей весело.
Вот-вот, поднимая ребят, ударит колокол, и с шумом, с визгом сорвется с постелей весь ее неугомонный отряд. А Владик с Толькой, вероятно, уже и так проснулись и в ожидании сигнала ерзают, сорванцы, по койкам и, конечно, мешают другим спать.
"А много нашего советского народа вырастает", - прислушиваясь к песне, подумала Натка. Выдергивая зацепившийся лоскут, она обломала ветку и испуганно притихла.
- Папка, - заглядывая Сергею в лицо, спросил Алька, - отчего это, когда мы поем "Заводы, вставайте" и "шеренги смыкайте", то все хорошо и хорошо. А вот как допоем до "товарищей в тюрьмах, в застенках холодных", то ты всегда лежишь и глаза жмуришь.
- Отчего же всегда? - ответил Сергей. - Солнце в глаза светит, оттого и жмурю.
- А когда луна? - помолчав немного, переспросил Алька.
- А когда луна, то от луны. Вот какой ты чудак, Алька!
- А когда ни солнце, ни звезды, ни луна? - громко и уже настойчиво повторил Алька. - Я и сам знаю почему.
Он вскочил, протянул руку, показывая куда-то под обрыв, вниз, на серые камни. Молча взглянул на отца и быстро поднял руку, точно отдавая салют чему-то такому, чего удивленная Натка так и не смогла увидеть.
Натка подвинулась. Из-под ее ног с шумом покатились камешки. Алька обернулся, и теперь Натке уже не оставалось ничего, кроме как спрыгнуть навстречу.
- Это и есть она самая! - закричал Алька, глядя на запутавшуюся в цветных лентах и лоскутьях девушку.
- Наташа? - догадался Сергей.
- Я и есть самая, - подтвердила Натка.
- Ну, что Алька?
- Бегает, балуется. Такой... - Натка запнулась, - такой малыш. Не дергай, Алька, за ленты. Мы из них к празднику Эмине костюм сделаем. Вы еще с нею не поссорились?
- Нет, не поссорились, - ответил Алька. - Это мы с Васькой Бубякиным уже подрались. Он берет, а я не даю. Он говорит: дай! А я - не дам. Он меня - раз. А я его - раз, раз тоже. Только мы уже опять два раза помирились.
И, обернувшись к отцу, Алька объяснил:
- Эмине - это маленькая девчонка такая веселая... башкирка. Сегодня плаксун Карасиков стал реветь: муу! муу! Она подпрыгнула, хохочет, скачет около него на одной ноге да по-башкирскому дразнится: тыр-быр-тыр, бур-тыр-тыр... Да быстро так, а сама все скачет, скачет. Очень хорошая башкирка. Только боится, когда ее за пятки схватишь: орет на всю палату.
Издалека загудел сигнальный колокол. Натка заторопилась:
- Алька ко мне? Или вы его с собой возьмете?
- Нет, не с собою, - ответил, поднимаясь, Сергей. - Пойду отдохну, потом к озеру, а с утра в Ялту. Ну, бегите. Значит, послезавтра увидимся.
- Обязательно послезавтра, - приказал Алька. - Вечером будет костер, музыка, а потом... Нет, лучше не скажу. Придешь, тогда сам увидишь.
Они убежали.
Сергей постоял, подошел к обрыву, куда только что молча показывал Алька. Он поглядел вниз и тоже улыбнулся, как будто бы и он что-то видел там, меж глыбами серого, влажного камня.
