Доложив, что «гражданин Ветров доставлен», конвоир вышел из следственной камеры. Теперь они остались одни и откровенно изучали друг друга. Калмыков — все еще стоя у двери, Верещагин — сидя за столом, на котором лежало распухшее за время следствия «дело». Как показалось Верещагину, в глазах этого оборотня даже не мелькнул мало-мальский страх за свою судьбу. Все, видимо, просчитал: и то, что его икорный бизнес не такой уж большой криминал, ну а насчет хищений со склада, так там главное лицо — бухгалтер Тиняева. К тому же приближается очередной юбилей Октябрьской революции, уже сейчас поговаривают о предстоящей амнистии, так что, учитывая его возраст, прошлые «заслуги» в трудовой деятельности, а также положительные характеристики… Да, умный человек Василий Борисович Калмыков, он же Иван Жомов, а ныне — Иван Матвеевич Ветров.
Кивнув на табурет, Верещагин пригласил:
— Садитесь, гражданин Ветров.
Когда тот, не торопясь и все так же продолжая разглядывать следователя, сел, Верещагин достал чистый протокол допроса.
— Ваше полное имя, отчество, фамилия, год и место рождения?
— Ветров, Иван Матвеевич. Тысяча девятьсот двадцать шестой год. Деревня Ченцы… — Арестованный обстоятельно рассказывал биографические данные, и только когда Верещагин спросил его, почему тот взял фамилию жены, Калмыков впервые стушевался: — В общем-то, из-за потомства своего несбывшегося фамилию поменял. Я-то ведь от роду — Жомов, ну и когда мальчонкой еще был, чего только вытерпеть не пришлось. И Жомов, и… В общем, когда женился, то сразу решил, что ее фамилию возьму. Думал, пойдут детишки, так зачем же им клички разные терпеть. Однако, — развел он руками, — не дал бог потомства.
— Ясно, — согласился с таким доводом Верещагин, дал расписаться под первой страницей протокола Калмыкову, откинулся на спинку стула, долго, очень долго разглядывал сидящего перед ним человека, наконец сказал: — Итак, вам предъявляется обвинение по статье сто восьмой, а также по статье сто второй Уголовного кодекса РСФСР. Поясняю. Сто вторая — это умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет или же смертной казнью.
На какое-то мгновение в камере стало тихо, и вдруг эту тишину разорвал смех. Громкий, раскатистый. Отсмеявшись, Калмыков тыльной стороной ладони вытер глаза и, уставившись на следователя, спросил:
— Вы что — идиот? Или меня за такого держите?
Собственно говоря, Верещагин и не ожидал иной реакции.
— За идиота я вас не принимаю, — сказал он спокойно. — За дурака тоже. Да и себя к таковым не отношу. А по сему буквально под каждым ответом, который будет занесен в протокол, попрошу расписываться. Чтобы потом, знаете, недоразумений не было. Также должен предупредить, что за дачу ложных показаний…
— Слышал об этом, — перебил следователя Калмыков.
— Вот и ладненько, — кивнул Верещагин. — Итак, первый вопрос. Вам знаком Степан Колесниченко?
Видимо, он ожидал это. Прокрутил все возможные варианты — и почти мгновенно ответил:
— Да.
— Распишитесь вот здесь, — попросил Верещагин и, когда Калмыков вернул ручку, задал следующий: — Как долго вы знаете Степана Колесниченко?
— Ну-у, где-то с середины прошлого года. Его рабочий мой на склад привел. Как раз грузчик был нужен, однако я не взял. Своих пьяниц хватает.
— Фамилия того рабочего?
— Волков, Павел Волков.
— Как часто вы встречались с Колесниченко?
— Я? — ткнул себя пальцем Калмыков. — Боже меня упаси, чтоб я с такой швалью… — Он не договорил в вроде как виновато посмотрел на следователя. — Впрочем, каюсь. Мне с Владивостока сетку японскую прислали, ну, я Волкову с полсотни метров продал. А тот и проболтался своему дружку. Так что пришел он как-то ко мне и чуть в ногах не валялся, умолял продать ему сотню метров. Взял я грех на душу — уступил ему. Хотя и догадывался, что мужик браконьерничать будет.
Верещагин записывал вопросы и ответы, давал под каждым из них расписываться Калмыкову и думал: «Ах, до чего ж хитер и прозорлив бывший завскладом. Ведь практически все предусмотрел, подставляя вместо себя Степана Колесниченко».
— В августе этого года вы приходили к нему домой?
— Было такое, — подтвердил Калмыков. На его месте глупо было бы отказываться, так как Матрена Анисимовна Концова опознала в нем того самого мужика, «шо стучался в ихнюю избу».
— С какой целью?
Калмыков хмыкнул, исподлобья посмотрел на следователя.
— Если честно, то Степан еще сетки попросил. Ну, а мне-то она ни к чему. Вот и решил продать остатки. А тут как раз по пути шел. Дай, думаю, зайду. Может, за приличную цену и сговоримся. А его и дома-то не было. Так что, гражданин следователь, с чем я пришел, с тем и ушел.
Умен… умен был Василий Борисович Калмыков.
— Значит, вы к этим патронам никакого отношения не имеете? — Верещагин выложил на стол небольшой пакетик, упакованный в плотный целлофан.
Калмыков недоуменно пожал плечами:
— Впервые вижу.
— Распишитесь вот здесь, — попросил следователь. Затем достал из стола «вальтер», положил его перед собой. — Вы когда-нибудь раньше встречали этот пистолет?
