— О, а мой друг майор? Я вижу, он по-прежнему гуляка и сердцеед. Чувствую, нет — уверен, сегодня еще у одного почтенного мужа прорежутся рожки!
Они долго хохочут — майор тихо, воркотливо, а гебитс — громко, захлебываясь, до слез. Им мелким смешком вторит Коваль — не иначе довольный тем, что ему подготавливалось.
Титаренко терпеливо ожидал, пока перестанут смеяться.
— Воевал я и у Петлюры, был и у гетмана Скоропадского, конешно. Но без вас все равно нам бы крышка. Пришли в восемнадцатом ваши — и добро снова вернулось ко мне во двор. Да не пришлось, конешно, тогда удержаться. Как бы оно и теперь… не прохлопать…
Гебитс продолжал лениво жевать, ему вроде бы уже и не лезло в горло, но он все ел, боясь не насытить свою утробу… Майор уже вертелся на кухне возле Ковалихи, что-то шептал ей на ухо, а та кокетливо хохотала, временами взвизгивая.
Коваль услужливо подкладывал гебитсу кусочки повкуснее, а Титаренко говорил и говорил, будто одного только его и слушали:
— В тридцатом и совсем по миру пустили. Но я не Погиб. Ждал, конешно. Как бога ждал. Знал, что придете. И дождался — опять хозяйство свое из зубов, можно сказать, у колхоза вырвал. А теперь в село свое и не показывайся — партизаны там хозяйничают. Так что, конешно, давно их пора уничтожить. Сам поведу. Я тут все пути-дорожки знаю, от меня, конешно, не спрячутся.
Гебитс наконец насытился, он какое-то время устало глазел на Титаренко, словно только что его увидел, затем расслабленным голосом произнес:
— Ихь шляфен… спать, спать.
Коваль и Титаренко подхватили под руки отяжелевшего гебитскомиссара и осторожно, стараясь ступать с ним в ногу, повели на кровать. В соседней комнате слышны были взвизгивания Ковалихи и голубиное воркование баска майора.
Два дня уже мы со Степаном Юхимовичем находились в небольшом селе Ровжа, в нескольких километрах от Пырнова.
Степан Юхимович Науменко — человек в том возрасте, когда можно дать и тридцать пять, и сорок пять, а то и все пять десятков. Выше среднего роста, крепкий, стройный, как юноша, энергичный и подвижной. Лицо простое, крестьянское, от трескучих морозов и суховеев темно-бронзовое, лоб изрезан глубокими морщинами. Глаза карие, живые, с огоньками и чуть заметной лукавинкой — смотрит на тебя, слушает, а в глазах: «Говори, говори, я-то тебя насквозь вижу…»
Его здесь все знали. Только заедем в село — и стар и млад окружат, за руку здороваются, по имени-отчеству величают. Сам он тоже — к любому по имени-отчеству, о чем-нибудь спросит, пошутит…
Науменко здесь вырос, работал в «Заготсено», затем в райисполкоме, так что во всех селах перебывал по многу раз. Сейчас он командовал партизанским отрядом «Перемога».
Остановились мы у колхозника Романенко. Сын Романенко, Илько, двадцатилетний красавец, числился у Науменко в адъютантах.
С нами в село прибыл и взвод разведчиков. Они день и ночь вели поиски вокруг Пырнова, а мы разрабатывали тактический план разгрома пырновского гарнизона.
На столе лежал большой лист бумаги, на нем был нанесен весь Пырнов — весь, до последнего домишки. Теперь старательно наносились все тропки, подходы и огневые точки врага.
Дверь то и дело открывалась, в хату входил кто-нибудь из разведчиков; после короткого разговора с вошедшим на карте появлялись новые обозначения.
Если разведчик отвечал нечетко или не уточнил во время разведки каких-то деталей, Степан Юхимович очень сердился:
— Ни черта ты не узнал! Тебе на кухне картошку бы чистить, а не в разведчиках ходить. «Пароходы прибыли!» Это и слепому видно, что прибыли! А ты мне скажи: сколько на них немцев, какое вооружение? Ты разведчик, а не американский наблюдател ь. Даю шесть часов, и чтобы мне доложено было все в точности!
Незадачливый разведчик вылетел вон из хаты, а Науменко позвал адъютанта:
— Ильюша! Одна нога здесь — другая там. Катай к Млынченко, скажешь: немцы прибыли на пароходах. Пусть разведает точно, что за немцы и чего им надобно. А то такие разведчики, как вот этот, ни чертовой матери не узнают.
Илья, которому очень нравилось козырять и щелкать каблуками, молодцевато повернулся перед командиром, побежал выполнять приказание.
А Степан не мог усидеть на месте.
— Знаешь, пройду-ка, пожалуй, я сам. Черт их знает, сколько их там понаехало? Может, весь план придется ломать.
Он с сожалением поглядел на план, будто его и впрямь приходилось ломать. Раздраженный, он менял решения и все же не мог усидеть в хате.
Закурив толстенную цигарку, выходил на улицу потолковать с людьми, а заодно и отдать кое-какие распоряжения.
Старик Романенко часами просиживал в хате, не мог оторвать глаз от плана, стараясь, видимо, постичь непостижимое.
Молчит-молчит и вдруг, будто как бы надумав, скажет:
— Это вот до войны землемеры в колхоз приезжали. Тоже сидели над планами. Так у тех приборы такие были — словно бы фотографии, на треногах, и рейки длинные с цифирью. Один с рейкой стоит, другой в аппарат смотрит. И все — на план. А у вас, значит, другой план, без аппарата. Скажи ты: на всякий план своя, значит, потреба есть… Ну, а вот это вот, что змеей извивается, — Десна, говорите?
