— Оставайся с нами на пикник, дружище! Как говорят у вас по-русски — повеселимся от души!
Сытин проигнорировал предложение Онигминде, глядя на подъезжающую машину.
К бамбуковой хижине подкатил открытого типа грузовой джип. За рулем сидел африканский пацанчик лет четырнадцати. Двое таких же вооруженных подростков вышли из машины и вывели офицера полиции. Это был тот самый офицер с повязкой на голове, у которого Мазур в аэропорту конфисковал мобильный телефон.
— Перебежчика привезли! — комментировал пацанчик, сплевывая сквозь щербатые зубы.
Офицер-дезертир быстро рассказал подробности захвата аэропорта французами. Пояснил и причину своего бегства:
— Я давно не верил в победу властей, а тут и подходящий случай! Я хотел сообщить вам о девушке, сэр!
— Где она?! — возбужденно спросил Сытин.
Офицер рассказал о французском адъютанте из Легиона:
— Этот адъютант увел ее силой! Я нашел вашу дочь и хотел выйти на ваших людей! А он отобрал ее у меня и еще мой мобильный телефон! И около тысячи долларов, сэр! Вы можете найти его по моему мобильнику! Я только вот немного позабыл номер! — беззастенчиво врал он, набивая себе цену. — Могу я рассчитывать на вознаграждение, сэр? Я обязательно вспомню!
Один из пацанов с размаху тяжелым ботинком заехал перебежчику между ног. Тот упал, скуля от боли, а малолетка сунул ему в ухо дуло автомата. После такого вознаграждения перебежчик вспомнил все. Не прошло и минуты, как Сытин набирал номер на мобильнике.
— Где моя дочь? — по-русски тихим голосом спросил он, хоть его и трясло от возбуждения.
— Я вас слушаю! Кто со мной говорит? — невозмутимо отвечал некто по-французски, но с акцентом, выдававшим в нем русского.
— Если с ее головы упадет хоть один волосок, я тебя, сука, урою! Понял? — проорал Борис. — Немедленно вези ее ко мне!
— Вы ошиблись номером, я вас не понимаю, — продолжал говорить легионер и, не дожидаясь дальнейших слов собеседника, отключил телефон.
Сытин всегда славился практически неограниченными возможностями. Обезумевший от злости, он пообещал немедленно доставить на вертолетах новую партию автоматов и боеприпасов, если они прямо сейчас займутся поисками дочери. Алчный африканец уже не сомневался, что таким образом партия вооружения достанется ему задаром.
— Где, ты сказал, дислоцируются французы из Иностранного легиона? — поинтересовался чернокожий громила у перебежчика и, не дожидаясь ответа, выстрелил из пистолета ему в ногу.
— А-а! Где-то на берегу залива, около Лагоса! — кричал, обмочив штаны от страха и боли, невезучий офицер.
— Все очень просто! Завтра же она будет у тебя, дружище! — белозубо улыбался Онигминде Сытину.
Перебежчик катался по земле, истекая кровью.
— Убрать эту падаль! — приказал Онигминде своим подчиненным.
Подняв перебежчика, пацаны понесли его в сторону от лагеря. Вскоре оттуда донеслись выстрелы.
Сытин позвонил Краевскому и сообщил ему номер, после чего немного смягчился, услышав, что тот активно занимается поисками его дочери.
На улицах Лагоса наблюдалась обычная для гражданской войны картина. Развороченные улицы, сожженные машины, выбитые окна и витрины, покосившиеся фонарные столбы, догорающие мусорки… Если бы среднестатистический европеец увидел все это, то непременно сказал бы всезнающим тоном: «обычный погром». Всего лишь один штрих превращал уличный развал в свидетельство необъяснимой жестокости и не поддающейся рациональному анализу бесчеловечности. Прямо на мостовых, среди грязи, мусора и покореженных железных каркасов, валялись трупы людей. У многих тел недоставало какой-либо конечности, руки, ноги и головы были разбросаны по всей улице, будто фрукты из случайно упавшей с торгового лотка корзины. Запах паленого мяса и гниющей плоти довершал чудовищную атмосферу кровавой бойни.
Впрочем, как уже было сказано, для Лагоса такая картина не была чем-то необычным. После подобных уличных стычек еще долго люди будут опасаться появляться здесь. Чаще здесь руководствуются древними племенными позывами, примитивной жаждой мести и крови. А жаркий влажный климат довершает дело. Поэтому в Лагосе и других крупных нигерийских городах мор и эпидемии стали не менее закономерными, чем, например, регулярные засухи и песчаные бури в Сахаре.
Понятно, что в такой ситуации народ мог доверять своим властям весьма относительно. Власти и сами чувствовали себя настолько неуверенно, что постоянно боялись, как бы чего похуже не вышло. Хотя понимали, что хуже уже некуда. Ни иностранная поддержка, ни дислокация миротворцев ООН не вселяли в них никакой уверенности. Но ведь проявить неуверенность перед толпой — значит подписать себе смертный приговор. И замминистра, занявший свой пост в результате точно такого же государственного переворота, не мог этого не понимать.
