— Царь вас помилует, как миловал Тюбяк-Чекурчу и Шиг-Алея. Счёт окончен, выходите!
— Мы выходим, — последовал ответ.
— Ертаульцы, к крыльцу! Встать по обе стороны! Да заднее крыльцо перекройте! — крикнул своим воинам Микулинский.
И тотчас человек тридцать побежали исполнять волю князя. Все во дворе замерли. Минуты тянулись, как вечность. Но вот показался первый нукер — высокий, сильный воин — с платком в руке. В другой руке он держал саблю, которую бережно положил на землю. Появился второй, третий, четвёртый воин. И пошли, пошли... Многие бросали сабли со злостью, и не было в глазах смирения. Они ещё надеялись отомстить гяурам. Вышли из палат князя Епанчи из Засеки триста сорок три воина отборной гвардии хана Едигера. Они сдались потому, что знали: хан Едигер пленён. В разбитой светёлке воины Микулинского нашли семь трупов.
— Вот и всё, князь-батюшка. Моё слово прозвучало, — сказал князю Микулинскому Даниил.
— Ты настоящий воевода, — только и ответил князь. — Веди же их к царю. Это твоя добыча.
— Уволь, князь-батюшка. Мне надо к пушкам мчать, — проговорил Даниил, а сам, пройдя вглубь двора, где тесной толпой стояли женщины, сказал им:
— Идите по домам. Ничьей власти над вами нет.
Казань погружалась в сумерки. Где-то в стороне Аталыковых ворот что-то горело, оттуда несло смрадом. Всюду на улицах были русские воины, и они не знали, что делать: всё так неожиданно завершилось. Даниил с Иваном ехали по городу и оба молчали. Лишь когда услышали, как один воин сказал другому: «Щей бы сейчас с белыми грибками похлебать да к бабе под бок — вот сладость!» — Даниил нервно засмеялся и воскликнул:
— Ванюша, а ведь мы одолели сильного ворога!
— Одолели, побратим. Теперь бы и правда к щам поближе, — отозвался Пономарь.
Позже русские историки писали: «Итак Казань взята, взят этот беспокойный татарский юрт, положен конец этой страшной соседке! Дорого поплатилась она за всё зло, которое в продолжение целого века наносила нашему отечеству... Велика была радость войска и, особенно, молодого царя, когда они увидели, что страшные шестинедельные усилия их увенчались наконец таким блестящим успехом».
Русь праздновала, ликовала и гудела от всенародного веселья. Русское государство освободилось от векового страха, приносимого набегами жестокой Казанской орды, разорением городов и селений, избавилось от угона в рабство десятков тысяч русичей. Вздохнули свободно земледельцы, выводя на защищённые земли лошадей, чтобы вспахать залежи. Почувствовали полноту жизни горожане, не боясь, что налетит орда и сожжёт город.
В честь победы над Казанским царством в Москве у Кремля был заложен первый камень Покровского собора, или, как его назовут позже, храма Василия Блаженного. В церквях и соборах Москвы каждый день шли молебны, православные христиане возносили хвалу Спасителю за то, что помог одолеть разбойную орду. Да правились и панихиды по тысячам убиенных в сечах русичей. Радость и горе шли рука об руку, ибо по-иному и не могло быть в жестокой битве.
В палаты Адашевых минувшая война не принесла потерь. Все трое — отец и два сына — побывали в пекле боевых действий и вернулись домой живы и здоровы. И женщины без мужей домовничали слаженно, дружно. У Даниила была особая радость. Глаша, как и наметили втайне от всех, родила дочь, и назвали её Ольгой. К возвращению Даниила из похода ей уже исполнился годик, она ходила, что-то лопотала и отца первым делом, как только взял на руки, принялась теребить за бороду. Даниил сказал Глаше:
— Спасибо тебе, семеюшка, за доченьку. Она, как две капли воды, похожа на нас.
— Старалась, — ответила с улыбкой Глафира.
Больше месяца Даниил отдыхал в семейном кругу, иной раз целые дни проводил с сыном, которому пошёл пятый год. Он гулял с ним по Москве, ходил в гости к Ивану Пономарю, у которого семья тоже богатела. Даша принесла ему сына, и в честь побратима Иван назвал его Даниилом. Сынку шёл уже второй годик.
— Может, мы твою волю преступили, назвав Данилушкой? — спросил Иван.
— Вот уж нет. Раз крестным отцом не довелось быть из-за Казани, так хоть имя моё умножится.
— Сказано — лучше не придумаешь, — согласился Иван.
И пили за Даниила второго хмельное и вспоминали казанское хождение. Чего бы не радоваться жизни? Однако у воеводы Даниила Адашева что-то бередило душу, и к сладости победы примешивался некий солёный вкус. Будто он, делая всё старательно, что-то не довёл до конца, и теперь надо было исправить изъян. Только вот как его найти? Странным было это состояние. И когда Даниил опускал голову и взор его тускнел, Иван спрашивал побратима:
— Что-то тебя гложет, Данилушка. Поделись, и полегчает.
— Гложет, Ванюша, а что, пока не могу выразить словом. Будто мы молотили цепами, а зёрен с горстку намолотили. Будто эта горстка и есть Казань, кою мы воевали.
— Спорить с тобой не буду, брат, ты дальше видишь воеводским оком. Так думай, головушка светлая, авось найдёшь прореху, куда намолоченное зерно утекло.