О своей готовности соединиться с ополчением сообщил и Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, находившийся в Калуге. Кроме всякого сброда, когда-то окружавшего самозванца, в его войско вошли и горожане, отказавшиеся от присяги польскому королевичу. Ляпунов и Пожарский хорошо понимали, что Трубецкой, будучи потомком Гедимина, сам не прочь стать царём, однако предложение его о союзе приняли.
Трубецкой переслал Ляпунову и письмо Яна Сапеги, который, в очередной раз разочаровавшись в платёжеспособности короля, неожиданно выразил горячее желание участвовать в восстании. Он писал:
«Мы хотим за православную веру и за свою славу отважиться на смерть, и вам было бы с нами советоваться; сами знаете, что мы люди вольные, королю и королевичу не служим; стоим при своих заслугах; мы не мыслим на вас никакого лиха, не просим ох вас никакой платы, а кто будет на Московском государстве царём, тот нам и заплатит».
Ляпунов, хорошо зная вероломство Сапеги, в союзе не отказал, но поставил твёрдые условия. Он написал Трубецкому:
«Надобно, чтобы такая многочисленная рать во время похода к Москве не шла бы у нас за хребтом и не чинила бы ничего дурного над городами».
Предводитель ополчения велел передать Сапеге, чтобы тот шёл, если хочет сразиться за православную веру, только не в одном полку с русскими, а особо, сам по себе, на Можайск и старался бы не допускать помощи от короля в Москву полякам. Сапега на это ничего не ответил и, как стало известно от лазутчиков, начал вести переговоры с Гонсевским, требуя оплаты своих услуг.
В первых числах марта ополчение Ляпунова двинулось к Коломне. Пожарский с немногочисленной дружиной ускакал в свою вотчину в Суздальском уезде. Там, набрав отряд из служилых и дворовых людей, он должен был появиться в Москве раньше, чем прибудет основное войско. В организации восстания москвичей ему должны были помочь отряды Ивана Колтовского и Ивана Бутурлина, посланные к Москве с юга.
Одновременно с ополчением Ляпунова пришли в движение войска остальных русских городов.
Поручик хоругви пана Порыцкого литовский дворянин Самуил Маскевич горделиво гарцевал на своём белом аргамаке по узкой дощатой улочке, ведущей к торговым рядам. Москвичи поглядывали на литву, как без разбора называли они всех гусар — и литовских и польских, угрюмо, а кто и с нескрываемой враждебностью.
Однако поручик не терял весёлого любопытства, внимательно разглядывая товар, разложенный перед многочисленными лавками. Лисий хвост на его шапке мотался непрерывно туда-сюда, не поспевая за поворотами головы своего хозяина. У лавки ремесленника-оружейника Маскевич даже спешился. Не сдерживая восхищения, повертел в руках ножны от сабли, богато украшенные золотой сканью и разноцветными каменьями.
— Не отличишь от турецкой работы! Неужто сам сделал?
Мужик, склонившийся у наковальни, озорно прогудел сиплым голосом:
— Всё, что хочешь, могем! Мне стоит только раз посмотреть...
Тут он обернулся и сразу насупился, увидев перед собой чужеземца:
— Че надо?
Маскевич, будто не замечая грубого тона, продолжал улыбаться:
— Ножны нужны для моего палаша.
— Покажь какие.
Поручик ещё больше развеселился:
— Как же я тебе их покажу, когда у меня их нет? Были бы, так зачем бы я новые заказывал?
— А где ж они?
— Спёрли с воза, когда я ещё под Смоленск ехал, к войску его королевского величества. Вот палаш могу показать.
Маскевич откинул полу мехового плаща и ловко выхватил из кожаной портупеи, притороченной к поясу, сверкнувший на солнце длинный палаш. Протянул его рукояткой к ремесленнику.
Тот взял, взвесил палаш на руке.
— Хорош. Пополам разрубить может.
— Может! — радостно кивнул поручик.
Мужик взял тесьму и, снимая размеры, спросил между делом:
— Откуда по-русски хорошо говоришь?
— Я же не из Польши, а из Литвы. У нас русских полно.
— Откуда?
— От гнева царя вашего, Ивана Мучителя, бежали.
— А пошто сюда пришёл православных обижать?
— Так вы же сами королевичу нашему на царство присягнули. И сюда, в Москву, ваши же бояре нас позвали, чтоб от Тушинского вора избавить!
— Его же убили?
— Значит, скоро уйдём. Владислава на трон посадим и уйдём!
Мужик с сомнением покачал головой, но продолжать не стал.
— Ладно, через неделю сделаю!
— Что так долго? — не скрыл разочарование гусар.
— Дел много.
— Какая сейчас у оружейника работа? — удивился Маскевич. — Ведь Москве больше никто не угрожает?
