— Заверяю вас и в вашем лице, Сергей Яковлевич, районный комитет партии, что мы не пожалеем сил!.. Разве мы недоумки какие, чтоб не понимать стоящие перед нами задачи?.. Заверяю вас, — потерянно бормотал Лузгин, не спуская с секретаря преданных, кротких глаз. — Усмирите только Егора, чтоб он народ с толку не сбивал, и мы даже дадим продукцию сверх плана!..
— Ниче-е-го, мы с тебя тоже снимем стружечку! — с какой-то непонятной веселостью пообещал Коробин. — Подраспустились вы там все, выпустили вожжи из рук!.. Если вас не удержать вовремя, то вы весь колхоз под гору спустите!.. Зарвались, голубчики!
«Зачем же он унижает и оскорбляет человека, на которого опирается? — опуская голову, точно стыдясь за секретаря, думала Ксения. — Чего он этим добьется? Еще большей покорности?. Но Лузгин в так жалок, и труслив, и угодлив до отвращения. Даже не верится, что вокруг такого ничтожества разгорелись все эти страсти. Его ведь нельзя даже принимать всерьез после всего, что случилось. Зачем мы тратим на все это свои духовные силы, свое время?»
— Наденете Аникея, как старый хомут, на нашу шею, мы и вовсе перестанем тянуть, — опять, не прося слова, влез в спор Дымшаков. — Надоело нам, как овечкам, от разной команды то в одну, то в другую сторону шарахаться. Ведь Аникей-то от имени партии там командует, а партия и сном и духом не ведает, что он вытворяет!
— Прекратите свою вредную болтовню! — Было видно, что Коробин терял остатки самообладания и уже не знал, как взять верх над этим злоязычным мужиком. — Думаю, что вам с такими мыслями пе место в партии!
— Ишь чего захотел! — Дымшаков оторвался от подоконника, грузно шагнул на середину комнаты. — Не вы мне давали партийный билет, но вам его и отбирать — руки коротки!.. Будь моя воля, я бы самого вас близко к райкому не подпустил!
— Безобразие! — Анохин, как подброшенный пружиной, вскочил из-за стола. — Где вы находитесь, Дымшаков?
— А ты бы уж молчал! — наотмашь хлестал словами Егор. — Глаза всем хотел замазать? Чтоб и овцы целы и волки сыты? Хитрый ты мужик, да с дыркой в голове, в дырку ту всем видать!..
— Не много ли берете на себя, Дымшаков?
— Беру, сколь партия нынче велит!.. Вы будете резать по живому, а я за эту операцию вам спасибо говорить, что ли, должен?
— Ну хватит! Прекратите! — Не вытерпев, Коробин так тяжело опустил кулак на стол, что заплескалась вода в графине. — Довольно! Вы достаточно показали себя, Дымшаков!
«Я не позволю на себя кричать! Не позволю! — в каком-то исступлении твердила про себя Ксения, сопротивляясь охватившей ее дрожи. — Он не имеет никакого права! Не имеет!»
— Это последнее дело, когда руководитель хочет свою правоту криком доказать, — спокойно заключил Дымшаков.
— Я лишаю вас слова! — Коробин уперся кулаками в стол и помолчал. — Я полагаю, все ясно, товарищи…
— Не спешите, Сергей Яковлевич! — устало горбясь, качнулся над столом председатель райисполкома Синев. — Отрубить дело простое, тут думать не надо… А Владимир Ильич учил нас в самой неприятной для нас правде искать рациональные зерна…
Он полистал лежавший на столе вишнево-темный томик, но не стал искать нужную страницу, как это делал всегда, и торопливо досказал:
— Я призываю в таких делах к спокойствию и благоразумию.
— Мы знаем, товарищ Синев, что вы человек чрезвый-но добрый, но ваша доброта нас завела бы слишком далеко! — Коробин уже снова заковал себя в спокойствие и возвышался над всеми, бесстрастный и холодный, как изваяние. — Итак, тот, кто не желает здесь отстаивать пар-тийные принципы, пусть встанет и заявит об этом открыто!.. Зачем нам играть в прятки? Если мы не осудим проявление подобной анархии и разнузданности в наших рядах, то давайте честно признаемся областному комитету, что мы не оправдали оказанного нам доверия и просто бессильны руководить районом… Что нам, по существу, тут делать нечего!.. Что мы не сумеем проводить в жизнь линию партии!..
Ксения слушала Коробина со смешанным чувством недоумения, растерянности и неосознанного страха. Он говорил те же самые слова, которые Ксения не раз произносила сама или слышала от других, но тогда они казались ей правдивыми, истинными, а сейчас приобретали какой-то особый, скрытый смысл и словно подавляли ее волю, желание сопротивляться. В эти минуты она боялась не того, что ее исключат из партии, хотя это было в ее представлении крушением всего, чем она жила эти годы, во что верила и без чего не знала и не понимала, как сможет жить дальше. Нет, скорее всего это было чувство беззащитности перед грубой волей и силой, способной отмести в сторону все, что было смыслом ее жизни, чувство неравенства, которое вдруг возникло между нею и Коробиным, как людьми одних убеждений. В силу ли своей должности или характера, но Коробин неожиданно как бы присвоил себе исключительное право быть здесь вершителем всех судеб, право быть единственным носителем безошибочного взгляда на все и говорил сейчас так, как будто ему одному было поручено выражать тут партийную истину.
