— Чтобы восстановить доверие людей к райкому, мы были вынуждены, Иван Фомич, кое-кого сурово наказать, иначе все в колхозе развалится и поползет под гору.
— Ну что ж, — в медлительной задумчивости протянул Пробатов, когда Коробин замолчал, — я не могу и не хочу быть нянькой Приреченского райкома и опекать каждый ваш шаг. Разберитесь с Черемшанкой сами, и детально… Людей нужно воспитывать и па хороших примерах, и на ошибках, если они носят принципиальный характер… Конечно, если находятся такие товарищи, которые умышленно приносят нам вред, то нечего церемониться с ними — у нас есть Устав партии, его никто не отменял! Но главное — помните: что бы вы ни делали, не навязывайте свои советы и рекомендации силой, убеждайте, доказывайте! Не все, может быть, вас поймут сразу, новое дело всегда непривычно и вызывает даже своей необычностью чувство сопротивления и протеста — не смущайтесь, будьте терпеливы и настойчивы, объясняйте людям важность нового начинания до тех пор, пока они не станут вашими сторонниками… Мы ничего не добьемся, если наши советы будут идти вразрез с жизнью, с желаниями людей… — Пробатов взъерошил пальцами волосы, окинул всех сидевших в кабинете повеселевшими глазами. — А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы рассказать вам о весьма важной и приятной новости…
«Вот почему он отмахнулся от Черемшанки и не стал всерьез интересоваться тем, что там произошло! — подумал Мажаров, растерянно отступая в угол, за диван, испытывая и досаду, и огорчение, и чувство стыда за свою нерешительность и трусость. — А может быть, еще не поздно заявить, что я не согласен, что он должен, обязан выслушать и меня и других, чтобы знать, что стряслось в колхозе? И дело совсем не в том, что он не хочет водить работников райкома за руку, быть их постоянным поводырем! Нет, нет, он чем-то взволнован и увлечен необычным, и ему так не терпится поделиться какой-то своей идеей, что ради этого он готов забыть на время о судьбе целой деревни! Но как он не понимает, что любая его идея зачахнет, если в нее не поверит та же Черемшанка?»
— Иван Фомич! Садитесь в мое кресло! — Коробин облегченно вздохнул, стал вытирать вспотевшее лицо носовым платком.
— Нет! Нет! — широким жестом отказался Пробатов, по-прежнему излучая внимание и доброту, будто готовился поделиться со всеми чем-то особенно радостным, что до поры до времени таил в себе. — О таких событиях легче говорить стоя…
С тех пор как он стал секретарем обкома, его не оставляла мысль о том, как вытянуть из трясины отсталости все колхозы, как найти то решающее звено, которое помогло бы ухватиться за всю цепь. В поисках спасительных мер он немало исколесил дорог, разъезжая по районам, разговаривая с сотнями людей, и вот после долгих мук и размышлений он, кажется, нашел такое звено…
— Буду с вами предельно откровенен. — Иван Фомич понизил голос, доверительно приобщая всех к тайне, известной пока немногим. — Все, собственно, началось с одной встречи в Москве…
