Кто бы мог подумать, что между ними вспыхнет слепая и безрассудная вражда, что они будут говорить друг другу обидные и грубо ранящие слова, забыв, что еще вчера они жили мирно и тихо, не помышляя ни о какой ссоре, предупредительно и чутко относясь к любому обоюдному желанию и просьбе? И вот достаточно оказалось встретить обеим Мажарова, как все позабылось, и они стояли друг против друга, разделенные глухим раздражением и злобой: словно в позабытый, припорошенный пеплом костер бросили сухую веточку, и она мгновенно вспыхнула, и уже не было силы погасить это неподвластное воле пламя…
— Ну хорошо, оставим этот разговор. — Ксения уже взяла себя в руки, говорила жестко и сухо. — Выходи за него, делай что хочешь, но я предупреждаю тебя — ты покаешься.
— Если согрешу, то с радостью и покаюсь!
Васена круто обернулась и быстро пошла через осин-пик, давя сухие ветки. Ксения почти бежала за нею, но скоро отстала — сестра легко перепрыгивала через колдобины и ямы, играючи перепорхнула но жидкой перекладине, брошенной через речушку.
— Обожди меня? — попросила Ксения. — Слышишь? Мне тяжело…
— Сама дойдешь! — Васена даже не оглянулась. — Мне некогда. Мне нужно киношку крутить…
Она появилась на вершине косогора, махнула на прощанье рукой, вспыхнула, облитая угасающим светом; ее белая шапочка. Ксения ухватилась за ближнее деревцо, пережидая, когда отпустит тянущая боль внизу живота, потом стала осторожно переходить речушку. Речушка тоже погасла, текла лениво, отливая маслянистым блеском, и голос воды звучал угрюмо и чуть печально…
В кабинете председателя, где шло бюро, было угарно и душно. Зимние рамы еще не выставили, между ними белела пыль- пая вата с разбросанными по ней угольками и высохшими, сморщенными гроздьями рябины; две откинутые настежь форточки не вытягивали стлавшийся под потолком табачный дым. Открыли дверь в коридор, но легче не стало — там тоже за день накурили, надышали, так что неоткуда было ждать свежести.
Сидели кучно вокруг стола, затянутого кумачовой, в чернильных пятнах скатертью. На председательском месте, где обычно восседал Лузгин, сейчас уселся Мажаров, а Аникей устроился напротив, развалясь, почти полулежа на стуле, подпирая рукой щеку, отчего щека наползала на нижнее веко и прикрывала глаз; рядом с Лузгиным, держа на коленях пузатый портфель, сел со скучающим видом бухгалтер Шалымов, изредка морща, как от зевоты, пухлое бабье лицо.
Стоило Аникею повести бровью или что-то буркнуть, как Шалымов щелкал замком портфеля и, порывшись, доставал нужную справку. Он не был членом бюро, но, когда Лузгин привел его с собой и заявил, что он без бухгалтера как без рук, никто не стал возражать — пускай сидит, никаких секретов на бюро обсуждать не собирались. Было совершенно очевидно, что Аникей хитрит, что он захватил Шалымова вовсе не для того, чтобы тот снабжал его необходимыми цифрами, — председатель среди ночи, спросонок мог назвать любую цифру, если бы она потребовалась районному начальству. Просто ему был нужен сейчас лишний свидетель, который при случае подтвердит каждое его слово, а если потребуется, то и напраслину отведет, и сошлется на удачный закон — память бухгалтера хранила все параграфы и пункты получше, чем память председателя…
С краю стола расположились Егор Дымшаков и Прохор Цапкин. Первый мрачновато отмалчивался и шарил глазами по газете, стараясь всем показать, что углубился в чтение; второй явился на бюро прямо после бани, был настроен празднично и благодушно, будто его пригласили на гулянку: светлый, румяноскулый, он встряхивал влажным, в крупных кудрях чубом, смеялся, удивленно вскидывая по-детски открытые, яркой синевы глаза.
Председатель сельского Совета Черкашина уселась в сторонке от всех, поставила на подоконник пепельницу и гасила о ее дно недокуренные папиросы. Будто обжигаясь, она отдергивала руку и тут же вытаскивала из пачки новую папиросу, сжимала ее тонкими и бледными губами. Ксения поставила стул за спиной Мажарова, сбоку от стона, чтобы можно было спокойно наблюдать за всеми и в случае чего вмешаться.
Но пока все шло ровно, без крика и ненужной суеты. Ксении была по душе та простота, с которой Мажаров вел бюро, никого не останавливая, давая каждому свободно высказаться. Он то и дело спрашивал: «А вы что думаете? А вы?» — как будто не само дело, а прежде всего точка зрения любого являлась для него самым важным.
По словам Лузгина выходило, что, не запоздай весна, можно хоть завтра выезжать в поле, все наготове — и люди, и машины, отремонтированные раньше срока, и семена, проверенные на всхожесть. Дело лишь за теплом…
Он кончил говорить и, победно оглядывая всех, откинулся на спинку стула.
— А вам уже ясно, где и какие культуры надо сеять? — спросил Мажаров.
— Севооборот, по правде, у нас подзапущен, — признался Лузгин, недовольный тем, что он должен отвечать, а не спрашивать сам, как привык это делать при старом парторге. — Ну да как-нибудь разберемся…
— Но все же какой-то план у вас имеется? — допыты-нался Мажаров. — Не засеваете же вы поле одной культурой несколько лет подряд?
