Гюнтер Вестергофф мгновенно преобразился, словно сидел уже не за столом, а выступал с университетской кафедры; в орлином лице его появилось нечто величественное.
— Диссертация вышла отдельной книгой, и, если уважаемый товарищ Пробатов интересуется этими вопросами, автор с удовольствием пришлет ее с дарственной надписью. — Переводчик изредка отщипывал кусочек хлеба или отпивал глоток вина. — Вначале, разумеется в общих чертах, он анализирует реакционные этические учения девятнадцатого века, рассказывает о борьбе классиков марксизма с волюнтаризмом, критикует этические теории Штирнера, Прудона, Бакунина и социального дарвинизма…
Сняв очки и крутя их за прозрачную дужку, Гюнтер Вестергофф говорил, слегка покачиваясь, как бы сам наслаждаясь плавными периодами своей речи, и переводчик и Конышев с трудом поспевали за его мыслью. Было очевидно, что он отлично осведомлен о всех течениях в философии буржуазного Запада, свободно разбирается в оттенках взглядов и верований третьестепенных философов Европы, но, категорически отвергая чуждые ему воззрения, он по старой, всегда раздражавшей Пробатова при-. вычке не утруждал себя особыми доказательствами и лишь старательно наклеивал на то, что представлялось ему неверным, бранные ярлычки. Вероятно, ученый искренне полагал, что этого вполне достаточно, чтобы положить идейного противника на обе лопатки, — ведь он, человек наиболее передового мировоззрения, как бы заранее был застрахован от всех ошибок, и все должны были верить ему на слово…
Гюнтер Вестергофф замолчал и вопросительно взглянул на Пробатова.
— Все, о чем вы рассказали, показалось мне интересным. — Иван Фомич говорил неторопливо, тщательно подбирая слова, чтобы нечаянно не обидеть гостя. — Но не кажется ли вам, что современные философы-марксисты мало осмысливают то, что рождается каждодневно в недрах нашего нового общества — общества, которого еще не знал мир? Все проблемы современности, все сложнейшие явления жизни часто объясняются цитатами из Маркса и Ленина. Но ведь живи они сейчас, они развивали бы свое учение на основе фактов и данных новой эпохи. Как же иначе можно разобраться во всех изменениях, происшедших в мире, вскрыть новые объективные закономерности?..
— О да, вы, безусловно, правы! — согласился Гюнтер Вестергофф и, переложив из одной руки в другую румяное яблоко, добавил — Ну что ж, давайте наверстывать упущенное!..
Пробатов вдруг вскинул руки, касаясь легкими движениями пальцев седых волос.
— А теперь, если наши гости не возражают, мы можем окунуть их в настоящую жизнь. Это будет полезно и партийным деятелям, и чистым теоретикам. Как это там у писателя сказано — теория, друг мой, мертва, но вечно зелено древо жизни! — И, пока переводчик переводил его слова, а немцы слушали, он шепнул наклонившемуся к нему Инверову: — Предупредите, пожалуйста, Коробина, что мы выезжаем к нему…
В Приреченске гостям тоже устроили торжественную встречу, хотя выгляде- ло эт0 несколько проще и беднее. Здесь никого специально не приглашали, но люди, прослышав о приезде иностранцев, сами сбежались на площадь перед райкомом; дежурный милиционер не в силах был справиться с любопытствующими горожанами, и в помощь ему выделили Анохина — он расхаживал в толпе с красной повязкой на рукаве и наводил порядок. Вместо пионеров привели дошколят из детского сада — пухленьких, розовощеких мальчиков и девочек с гигантскими, похожими на бабочек бантами в волосах. Дети испуганно таращили глаза на важного милиционера в парадной форме, который прикладывал руку к козырьку, брал за шиворот какого-нибудь пронырливого мальчишку и водворял его на место. Немцы, приняв букеты, подхватили девочек на руки, но одна из них вдруг заплакала. Девочку успокоили, опустив на землю и сунув в руки конфету, а гости, чуть смущенные, стали раздавать обступившим их ребятишкам значки и открытки.
Делегацию приветствовал Коробин. Он стоял в окружении работников райкома на широком крыльце, будто весь отутюженный, не расставаясь с напряженной, стягивавшей все его лицо улыбкой, каждому пожимал руку, чуть опускал в поклоне лобастую голову с колючим ежиком волос.
Проводив гостей в свой кабинет, где был для них накрыт стол — несколько бутылок вина и минеральной воды, ломтики хлеба и сыра,'— Коробин извинился, что вынужден на несколько минут их оставить, и, сделав знак Про-батову, вышел из кабинета.
Он молча вел секретаря обкома в дальний конец коридора, заглядывая чуть не во все комнаты, и, найдя пустую комнату, плотно прикрыл дверь.
— Мне передали, Иван Фомич, что вы собираетесь везти гостей в Черемшанку. — Голос Коробина был сдавлен и глух. — К сожалению, этот вариант отпадает. Там у нас ЧП.
— Что еще за ЧП? — недовольно спросил Пробатов.
— Вчера колхозники продали своих коров колхозу, а сегодня утром… растащили их обратно по дворам!
