— А иногда меня мучает другое. — Алексей Макарович дышал тяжело, с присвистом. — Может быть, я жил не так, как надо было… Нет, ты послушай, — замотал он головой, видя, что Пробатов выражает крайнее нетерпение. — Ты Поставь себя на мое место — я ведь тут работал почти всю жизнь… А сколько в нашем районе еще слабых колхозов, как еще трудно живут некоторые люди… Разве нет моей вины в том? Не пойми меня так— вот, мол, старина расклеился и стал каяться в своих грехах, заботиться о спасении души… Нет, я всегда считал себя солдатом партии, и даже в то минуты, когда я начинал думать, что в сельском хозяйстве творится что-то неладное, я верил, застав-лил себя наконец верить, что, очевидно, такое положение диктуется какими-то более высокими причинами, О которых мне неизвестно… А теперь я вижу, что напрасно молчал!.. Нельзя жить бездумным исполнителем, если хочешь быть настоящим коммунистом…
— Да, это тяжелый и горький упрек. — Пробатов сделал несколько шагов по комнате, но сразу наткнулся на какой-то острый угол и остановился. — Я тебя хороню понимаю…. Вот сегодня утром я встретил одного знакомого мужика, ты его, наверное, знаешь, Корнея Яранцева…
— Ну как же! Я даже помню, как он уехал отсюда… Я замотался с разными делами и как-то не уследил за ним, хотя мне рассказывали, что он приходил ко мне в райисполком… А потом слышу — исчез! Я тогда как больной ходил, честное слово! И дело не только в нем, ведь и кроме него бежали люди из деревни… По о таких, как Яран-п, еп, Я думал всегда как о своей опоре..
Теперь это все в прошлом, — не выдержав, снова прервал его Пробатов. — А нам нужно думать о настоящем! И главное — все делать для того, чтобы такие, как Корней, вернулись обратно. Сколько у нас в деревнях еще заколоченных изб!
— Вот это-то не дает мне покоя… Лежишь иной раз тут один, темень, собаки где-то лают, и сосет тебя, сосет одна мысль за другой… Если, мол, ты не сумел создать людям хорошую жизнь — а они ведь доверяли тебе, ждали, что сможешь, — то, может, ты вообще ни на что не годишься. До того муторно станет, хоть волком вой…
Он пошарил руками по груди, Пробатов растерянно наклонился к нему.
— Тебе плохо?
— Ничего. — Старик задыхался и с трудом выдавливал слова. — Тут где-то капли…
— Сейчас, сейчас. — Пробатов заторопился, опрокинул что-то на столике. — Ты меня прости, что я растревожил тебя, — черт знает, что за характер!
Свалив на пол какие-то книги, он наконец догадался зажечь свет и нажал кнопку настольной лампы. Темно-зеленый абажур отбросил густую тень на потолок, а столик облил ярким светом. Найдя нужный пузырек, Пробатов, не оборачиваясь, спросил:
— Сколько?
— Двадцать…
Держа над краем чистого стакана чуть вздрагивающий в руках пузырек, он отшептал положенное число капель, долил из графина немного воды и обернулся к Алексею Макаровичу. Сумрак утяжелял лицо Бахолдина, подчеркивал глубокий провал глазниц, ввалившиеся щеки и дряблый мешочек под подбородком. Свет словно смыл все тени и темные пятна, напоил влажным блеском глаза, окрасил все лицо легким, болезненно неровным румянцем.
Полузакрыв глаза, Алексей Макарович медленными глотками выпил лекарство и с минуту лежал молча, не сводя пристального взгляда с Пробатова.
— Что ж не ругаешь меня? Или считаешь, что я просто хлюпик и неврастеник и поэтому ударился во всякую ересь?
— Я не считаю это ересью, по я не могу согласиться с тобой, когда ты чуть ли не отказываешь себе в праве на смысл в своей жизни.
Свет, разделивший комнату на два пласта — мертвенно-зеленый, лежавший наверху, и теплый, все согревающий, внизу, — позволял Пробатову доввльно легко лавировать среди вещей. Он проложил себе дорожку от окна до двери и свободно вышагивал, давая полную волю своему темпераменту.
— Да, я согласен с тобой, многое еще идет у нас не так, как бы нам хотелось, — покачивая в такт шагам головою, говорил он. — И желание решить все проблемы и трудности сразу, одним махом, тоже вполне понятно и даже закономерно, но, к сожалению, нереально… У нас встречаются и всякие изъяны, и недостатки, но ведь было бы неестественио, если бы их не было. Мы не одно десятилетие прорубали путь для других… Но разве все эти годы ТЫ по был счастлив и горд за свою страну, за свой великий народ? Ты подумай только, из какой вековой тьмы и нищеты мы вытащили страну, и она теперь стоит на виду у всего мира, и ничто в этом мире уже не может решиться без нее! Или этого тебе мало, чтобы ты знал, что жил и работал не зря? И если хочешь знать, в этом есть и ты, и я, и тот еще скудно живущий колхозник, перед которым мы 0 тобой в долгу!
Он забыл, что находится в комнате больного, размахивал руками, говорил, все более воодушевляясь, раскатисто-громко. Поймав лихорадочный взгляд притихшего Алексея Макаровича, он наконец остановился и смущенно улыбнулся.
— Оглушил я тебя совсем, старина?
— Спасибо тебе, — тихо поблагодарил Бахолдин, и Пробатов увидел в глазах его остро блеснувшие на свету слезы. — Спасибо, что навестил, что так хорошо разбередил душу…
