В тот вечер она долго лежала в сумеречной комнате и не могла заснуть. Ей почему-то хотелось и смеяться и. плакать. Она то вытягивалась под прохладной простыней, так ей было томительно и жарко, то вся сжималась в комочек, как в детстве, подбирая чуть не у самой груди колени.
Руки ее все еще пахли травой и солньем, перед глазами пестро и ярко плыл прожитый день, ее продолжало слегка покачивать, как будто она плыла с Константином в лодке по озеру.
«Что же мне теперь делать? Что делать? — стискивая ладонями горящие щеки, думала она. — Остаться здесь и ждать, когда он вернется, или, может быть, попроситься туда вместе с ним? А что, если его снимут с учета, а мне придется ехать учиться? Только бы не потерять его, только бы быть с ним!»
За один этот день она словно повзрослела на несколько лет, Она не мыслила теперь своей жизни без Константина, готова была исполнить любое его желание, любую его прихоть, даже забыть о родных и близких и идти за ним, куда бы он ни позвал. Они виделись почти каждый день, гуляли в роще, ходили к заветному озерку. Казалось, ее радости не будет конца, что каждое утро она будет просыпаться с таким чувством, точно в жизни ее длится бесконечный праздник.
Но однажды ее счастье омрачилось большой размолвкой с отцом. Спекулянт, которого Мажаров задержал на толкучем рынке, как выяснилось, он оказался матерым хищником. Его шайка занималась в самых дефицитных материалов и продуктов, не брезгует ничем, что давало крупный барыш. Узнав об этом, Константин отправился в райисполком, затем райком и настоял на широком расследовании всего дела. Клубок стал распутываться, и одна из его ниточек неожиданно протянулась в Черемшанку. Волею случая к делам воровской шайки стал причастен председатель черемшанского колхоза Степан Г'невышев — он купил у этих жу шков пиломатериалы для строительства животноводческой фермы и очутился па скамье подсудимых.
Отец Ксюши ходил мрачный, хотя эта история его вроде и не касалась. А когда Гневышева осудили, Корней раздраженно заявил дочери, что, если бы не ее ретивый жених, все обошлось бы выговором по партийной линии. Конечно, Степану не следовало связываться с ворюгами, но иным-то путем он не достал бы лесу, и скоту негде было бы зимовать.
Ксюша Свято верила в непогрешимость человека, которого уже беспамятно любила, но и в словах отца была своя правда. Поэтому вечером, встретясь с Мажаровым, она не удержалась и упрекнула его:
— По-моему, ты, Константин, зря погубил хорошего человека!
— Ты о Гневышеве? — Мажаров усмехнулся. — Это на тебя поххоже вначале уговаривала меня беречь себя, если жизнь сталкивает меня со всякой гнусностью и мерзостью, а теперь ей стало, видите ли, жалко председателя колхоза, которого я вместе с другими жуликами вывел на чистую воду!
— Но ведь Гневытнев не о себе заботился, не для себя эти материалы доставал, пойми ты!
— Ну и что из того? — с холодной неприязнью глядя па Ксюшу, жестко и непримиримо спросил Константин. — Кто ему позволил быть добрым за чужой счет? Сегодня он, не спросясь никого, выкинет колхозные деньги на строительство, завтра запустит руку в карман поглубже и распорядится ими уже для собственной личности!..
— Но ты же не знаешь Степана! Как ты можешь так говорить о нем? — возмутилась Ксюша. — Он не такой человек, чтобы руки марать!.. Я его, конечно, совсем не оправдываю, но ты поступил бездушно — нельзя топить человека, не разобравшись во всем до мелочей!..
— Я поступил так, как мне велела моя совесть! — резко повысил голос Мажаров. — Не уговаривай меня мириться со всякой подлостью — тут я никогда не пойму тебя! А вот тебе самой я советую смотреть на такие дела не из домашнего курятника, а с государственной вышки!
В тот вечер они проспорили до глубокой ночи, так и не убедив ни в чем друг друга. Когда, расставаясь, Мажаров хотел было обнять ее, она невольно отстранилась: что-то мешало ей быть с ним ласковой и доверчивой, как прежде. Но стоило Константину уйти, как она пожалела о своей черствости. Она еле дождалась следующего вечера, чтобы отправиться к условному месту у озерка.
В роще было темно и сумрачно, березки светились в темноте, как девушки в белых платьях. Ксюша шла не торопясь, сдерживая себя, словно боялась расплескать то, что переполняло все ее существо. Каждый звук волновал и настораживал ее — и треск сухой веточки под ногами, и вскрик потревоженной птицы, и глухое тарахтенье телеги на далекой горной дороге.
Вот и серые камни — живые свидетели стольких ее встреч и радостей. Они наполовину вросли в землю, обросли розоватым лишайником, в расщелине между двумя валунами поднималась хилая, искривленная березка.
— Ладно тебе, Костя, прятаться! — крикнула она, — Выходи!
Но за камнями никого не было, и Ксюше почему-то стало неприятно, что она пришла на свиданье первой. Она погладила шершавую поверхность камня, еще хранившего дневное тепло, и напряженно вслушалась в хрупкую тишину рощи. За озером, над темными зубцами деревьев, поднималась оранжевая луна, где-то поблизости сочился родник.
