Ксения сняла смятое платье, припудрила перед зеркалом чуть вспухшее лицо и, найдя в столике когда-то купленную помаду, впервые в жизни слегка подкрасила губы. Если на то пошло, почему она должна быть исключением, пусть у нее будет жизнь как у всех людей, нечего ей корчить из себя недотрогу!
Было совсем темно, когда Ксения вышла из дому. Сыпал мелкий, бьющий в лицо снег, крыши и козырьки ворот уже запорашивало белой пылью. Пахло дымом, набухшим от влаги деревом и первой пронзительной свежестью молодого снега.
Ксения шагала навстречу ветру и снегу так, словно она делала это кому-то назло. За кружевным тюлем освещенных сельских домиков огромными цветками качались оранжевые, голубые, зеленые абажуры, где-то играл патефон и пели песни. Обычно Ксения завидовала уюту, свету и теплу, которыми были полны эти домики, ей постоянно казалось, что сама она лишена всех этих простых житейских радостей. Но сегодня она не испытывала никакой зависти: стоит ей только захотеть, и она тоже будет счастлива так же, как все эти люди. Может быть, даже больше!
Чем ближе подходила она к домику Анохина, тем сильнее охватывала ее необоримая дрожь — то знобко-лихорадочная, то жарко-истомная, губы ее все время высыхали, и она беспрестанно облизывала их. Что ж, пусть это лучше будет сейчас, пока не приехал сюда Мажаров! А то он, чего доброго, может подумать, что она несчастна и одинока, что все эти годы только и делала, что ждала его.
На торопливый стук Анохин выскочил на крыльцо.
— Ксюша?
Он еще не понимал, что таил в себе ее нежданный приход: то ли непоправимую беду, то ли… Он смотрел на нее, но дыша, страшась выговорить слово и нечаянно спугнуть, оттолкнуть от себя навсегда. Свет, косо падавший из окна на крыльцо, делал почти неузнаваемым его бледное, застывшее, как гипсовая маска, лицо.
— А я думал, ты не придешь, — торопливо заговорил Анохин, точно стараясь задержать ее ответ, нелепо взмахивая руками, как бы отгоняя от себя снежинки. — Сижу читаю, и ты прямо как по сердцу стукнула!..
Он топтался на крыльце, непривычно суетливый, что-то бормотал, и ему даже не приходило в голову пригласить ее в дом.
— Мы что же, так и будем здесь стоять? — спросила наконец Ксения и улыбнулась с тихой грустью.
И Иннокентий вдруг понял все. Ловя ее холодные мокрые руки, он крикнул:
— Я просто не верю… Я схожу с ума!.. Нет, послушай, неужели это наяву?..
Уже не дожидаясь ответа, он потянул ее за собой. Позади, как выстрел, лязгнул замок, и, слушая дурманящий, обжигающий шепот Иннокентия, Ксения удивлялась тому, как легко, безропотно и равнодушно подчиняется; ему во всем.
Давно пора было брать чемоданы и спускаться к подъезду, где его, вероятно. Уже ждало вызванное такси, но Мажаров почвму то медлил.
Он несколько раз обошел свою опустевшую холостяцкую квартиру, проверяя, не забыл ли что-нибудь второпях, но, хотя все вроде было уложено, чувство странного душевного беспокойства не покидало его. Может быть, причиной всему была эта комната, ставшая вдруг неуютной, заброшенной, словно он и не жил здесь никогда и еще вчера не веселился с друзьями, провожавшими его в далекий путь…
«Хорошо, что я уговорил их не ходить на вокзал, — подумал он, останавливаясь у широкого окна и глядя с высоты пятого этажа в глубокий колодец двора, освещенный окнами многих квартир. — Вряд ли можно в вагонной сутолоке, на людях сказать друг другу больше, чем мы высказали вчера за бутылкой випа!»
Стекла были усыпаны матовыми бисеринками дождя, почти невидимого в синих сумерках. В потоках падавшего из окон света он оседал и клубился, как легкий туман, казалось, и сам дом, как океанский пароход, плывет куда-то сквозь сумеречную мглу…
Впрочем, не все ли равно, какая погода здесь будет завтра. За ночь колеса вагона отсчитают не одну сотню километров, и он проснется уже далеко за Рязанью.
Удивительное что-то происходило с ним с тех пор, как он решился навсегда оставить Москву. Он не знал, что ожидает его в деревне, не знал даже, что будет там делать, и все-таки испытывал какое-то отрадное обновление, словно то, чем он жил эти годы, было временным, преходящим, а подлинно настоящее наступало лишь теперь. Он истомился и изныл душой, пока целый месяц разрешались всякие формальности, и готов был махнуть рукой на всю эту волокиту и самовольно отправиться в 'любой захудалый колхоз, чтобы после четырех лет канцелярской суеты увидеть наконец, что твоя работа кому-то нужна и приносит каждодневную пользу…
