Последний заслон был прорван, нападающие ворвались в личный шатер Гедик-Мехмеда. Чербулу вначале показалось, что он попал в сказочный замок кочующего волшебника. В шатре сераскера, всегда удивлявшего скромностью платья и доспехов, отовсюду мерцали мягким сиянием золотая утварь и парча, драгоценное оружие. Полы его драпировал изнутри зеленый и жемчужно-серый шелк, отороченный по низу алым, затканным золотыми узорами, рытым бархатом.
Шатер, однако, был пуст. Обшарив его, феодориты нашли только одного перепуганного, спрятавшегося под коврами гуляма. От него и узнали: перед вечером Гедик-Мехмеда позвал к себе наместник султана. И сераскер отправился в Каффу, обещав вернуться к утру.
Сжав кулаки, устремив поверх голов полный ярости взор, Александр Палеолог долгие мгновения оставался в оцепенении, медленно осознавая крушение своих надежд. Наконец князь-воин взял себя в руки, отдал приказ и, схватив факел, сам поджег шатер паши. Через минуту отряд пустился в обратный путь.
Турки уже пришли в себя. Но феодориты, сомкнув строй, упорно пробивались к своему городу. Отступая, они поджигали все, что только могло гореть. Занимались жарким огнем запасы зерна и сена, палатки, арбы и возы, штабеля лестниц и иных средств, приготовленных для новых приступов. Горели заготовленные мусселимами дрова, взрывались с грохотом на телегах бочонки с порохом для пищалей и малых пушек, какие имел при отряде каждый бек. Отряд прорубал себе дорогу в беспрестанной сече, устилая землю трупами недругов, теряя товарищей. Когда он, почти на две трети посеченный, добрался наконец до спасительной скалы и начал втягиваться в нее, впереди арьегарда по праву старшего встал со своим мечом мессер Христофоро. Стрелы и дротики осман бессильно отскакивали от стального нагрудника генуэзца, его двуручный меч удерживал на расстоянии самых храбрых бешлиев Гедик-Мехмеда. Феодориты вошли уже в узкое подземелье, когда снаружи прозвучал выстрел, и последний консул Солдайи упал на руки теснившихся за ним товарищей.
Захлопнули толстую дверь, завалили ее камнями. При свете факелов, неся раненых и убитых, феодориты двинулись по подземному ходу обратно, в свою осажденную столицу. Отойдя с полверсты, услышали взрыв. Это сработали заранее подложенные пороховые заряды, обрушившие на устье каменной галереи скалу и навеки закрывшие в нее доступ.
Утром армия осман вышла из лагеря в поле. Склон холма за строем аскеров был уставлен, на турецкий манер, врытыми в землю копьями, на которые были насажены головы убитых ночью феодоритов, чьи тела не сумели забрать с собой товарищи. В середине примчавшийся спешно из Каффы паша велел поставить колья, на которых корчились в предсмертных муках два гота, пойманные спахиями на опушке леса, где они прятались с начала нашествия.
Гедик-Мехмед, объехав войско, остановил коня на обычном своем месте — против ворот Мангупа. Лицо паши, как всегда, было спокойно и бесстрастно. Только искры, метавшиеся в глазах командующего, выдавали накопившуюся в нем лютость. Многие пожары должны были еще зажечься от этих искр.
Князь Александр тоже занял место на своей башне. Базилей махнул рукой, и над стенами крепости появилась его жестокая отповедь — десять кольев с еще живыми, извивающимися в корчах турками, взятыми во время вылазки в плен.
«Ты видишь, вероотступник, — начал князь безмолвный разговор через ущелье, — у меня есть чем ответить на каждый твой удар». «Ты упорствуешь в дерзости, Палеолог, — отвечал мысленно паша. — Но себе же во вред: дерзость стократно усилит твои муки, когда газии ислама притащат тебя за бороду к моему стремени». «Коротки твои руки, раб, — усмехнулся базилей. — Чего не измыслишь, Мангупа тебе не взять». «Посмотрим, — говорил Гедик-Мехмед. — Посмотрим, выстоишь ли теперь». И махнул своим белым платком.
Забили барабаны осман — в необычном, скором ритме. Со дна долины к воротам направилась колонна воинов в распахнутых на груди рубашках, в зеленых чалмах. Вооруженные только саблями, заткнутыми прямо за кушаки, с заброшенными за спину круглыми щитами, эти люди катили перед собой непонятные на первый взгляд предметы, похожие на большие тюки. Каждый тюк катили, толкаясь и теснясь, по два десятка таких же бескафтанных осман.
— Бочки с порохом, — сказал князь Александр стоявшему рядом лотарингскому рыцарю. — Бочки с порохом, обернутые войлоком и кожей.
Так оно и было. А двигали их перед собой безумные в своей фанатичной храбрости дервиши-воины, громко распевавшие священные гимны своей веры. Барабаны били все чаще, страшные бочки, несмотря на тяжесть, катились все быстрее в гору. Накормленные усиливающим воодушевление восточным дурманом, дервиши, казалось, не ощущали веса подталкиваемых ими к крепости чудищ.
