— Тихо! — громовым голосом впервые во все легкие крикнул Войку, и многие с удивлением умолкли. — Сошли с ума?! За два десятка отступников — всем погибать? — Взволнованные узники «Зубейды» начали успокаиваться. — Пусть они молятся хоть сатане, — что до этого нам, в своей вере крепким?
— Верно, синьор влах! — откликнулся Чезаре. — Ты говорил о свободе! Если таков ваш выбор, — носите крест на галеях султана, в его рудниках, — вы, молдаване, русы и готы, греки и армяне! Носите крест хоть до ямы, в коей вас, когда не станет силы рубить камень, зароют в горах Анатолии. Но у нас тут есть соотечественники, такие же, как мы, сыны Генуи и Каффы. Кто запретит нам помочь разумным советом этим нашим братьям, за коих мы в ответе? Эй, Чукко! — воскликнул он. — Эй, Форезе! И вы — Нуччо, Чеффини, Дато! Разве вы не работали на наших верфях, не получали плату серебром? Вы можете, конечно, забыть милости, оказанные вам нашей семьей, только я не забываю, что кровь и родина у нас одна! Вот я и спрашиваю тебя, к примеру, Чукко ди Чуккино: что можешь ты против мухаммедовой веры? И знаешь ли, что закон ислама сродни христианскому, ибо учит, что бог един?
Черноглазый Чукко протиснулся вперед.
— К чему мне это знать? — запальчиво спросил он. — Кто отуречиться хочет — тому закон проклятых и учить!
— А я его уже освоил. Занятная вера! Знал бы ты, Чукко, какой у них рай! Полно красоток!
— Хы! — ощерился Чукко. — Такой рай был у нас, в Каффе, его держал у Старого рынка мессер Риньери деи Пульчи.
Вокруг грянул хохот: каждый горожанин знал самый большой в Каффе публичный дом.
— Простая, Чукко, ты душа, — улыбнулся Чезаре, ничуть не сбитый с толку, — бордель для тебя — божий рай. Значит, в турки ты с нами не пойдешь?
— Чтобы я стал как дерево, отгрызшее себе корни? — в сердцах сплюнул честный молодой плотник. — Из Чукко сделаться Селимоном Османом? Так подло осквернить могилы моих предков?
— И прожить остаток жизни в позоре и проклятии? — вставил Левон.
— Вы рабы несуществующего долга! — вскочил на ноги Чезаре. — Рабы обмана, столь давнего, что он кажется всем правдой. Рассмотрите любую веру, проследите за любой связью, скрепленной кровью или клятвой, вскройте правду о любом отцовстве! И вы везде найдете обман, любодеяние, ложь! Ибо этот мир есть мир лжи, на лжи замешанный, на ней стоящий! Наслаждения, богатство, власть — только они не обман, это ждет нас всех в новой вере! Рабы тысячелетнего обмана, чего вы все боитесь? Мир не изменится ни на драхму, если мы примем ислам!
— Ты прав, Чезаре, — кивнул один из патрициев, Ренцо. — Дунай от этого не потечет вспять, и в нашей Генуе не случится землетрясение. Но мой мир — тот, с которым в душе я родился и который рос вместе со мной, — мир моей души, — погибнет. Он разрушится, обратится в пыль. И останется на его месте во мне навсегда пустыня, ибо ничего его уже не сможет заменить.
— Ты, ученый болван! — зарычал Скуарцофикко. — Кто сказал, что я весь свой век обязан быть только генуэзцем и христианином? Почему не вправе вкусить иного хлеба? Что обязывает меня, наконец, до гроба повиноваться любому дураку или лотру, кого слепая судьба вознесет над Генуей или всем христианством? Родина и вера, ха-ха! Власть и сила всегда у тех, кто наложит на них грязную лапу, чьи приказы станут возвещать нанятые судьи и попы. Я хочу, — поймете ли вы меня? — хочу хоть раз в жизни быть от них свободен! Сделать то, чего все вы так страшитесь, переменить разом и веру и родину. Если хотите, и самого себя!
Чезаре продолжал с жаром проповедовать отступничество. Он рассказывал о знаменитых ренегатах, добившихся высоких должностей в царстве осман, — таких, — как Гедик-Мехмед, как сам тогдашний великий визирь Махмуд-паша, родом — полугрек, полусерб. Но ренегат уже проиграл. Земляки от него дружно отвернулись, и даже несколько молодых нобилей, забрав котомки, покинули помост, где он верховодил. Среди них был Ренцо деи Сальвиатти, ученый сын последнего каффинского судьи. Ренцо, как и многие другие итальянцы на «Зубейде», тоже был моряком, немало поплавав с самой ранней юности на генуэзских галеях.
— Эх, Каффа, Каффа! — вздохнул Левон, устраиваясь поудобнее рядом с Чербулом. — Почему не последовал народ Каффы примеру твоих земляков, друг! Почему торгаш и предатель пересилил в нем ратника!
— Не был этот город ни ратником, ни работником, — привалясь к длинному ящику, заявил Шандру. — Как паук, сидел у моря, ловя людей, словно мух: как паука, метлой его и прихлопнули.
— Плохо знал ты старую Каффу, — возразил Ренцо, — как честно ей ни служил.
