— Стать военачальником? Или герцогом? К чему это мне? — искренне удивился наемник. — Клаус — не дурак. Клаус хочет всегда простым ратником оставаться. Не ломать голову над всякими хитрыми делами, от коих так рано седеют знатные господа. Спать на свежем воздухе, а не в душных дворцах или шатрах. Ходить на собственных ногах — на своих двоих оно лучше, чем на чужих четырех. Ведь бьемся мы, как я говорил, пешими.
— Это и видно, — усмехнулся Переш, глядя, как неловко сидит в седле честный немец. — Накопил ты хотя бы в своей службе золота?
— Кое-что есть, отложено в родных местах, — осклабился Клаус. — Но много его — к чему? Чтоб над ним не спать?
— Ну, а девушки? Разве ваши начальники не берут себе лучших, как возьмете вы город или крепость?
— Может быть, — хитро рассмеялся Клаус. — Только попадают они в их руки уже после нас!
— Это все — пока ты таков, как есть, — рассудительно заметил Переш, — пока молод и силен как бык. Вот состаришься — что тогда?
— Вернусь домой, в вольный Нюрнберг, — мечтательно протянул Клаус, — выну из тайника, что припас, добавлю, может, что еще наберется. И открою свою лавку. Нет, лучше — кабак. Поставлю за прилавок хозяюшку — пригожую да работящую. — Клаус снова кинул взгляд на округлые плечи Гертруды, ехавшей с Роксаной впереди. — И заживу в свое удовольствие…
Приближаясь к Сухарду, нагнали большой караван. Сзади, зорко поглядывая за поклажей, ехал верхом в сопровождении десятка воинов благообразный господин в немецком платье, заговоривший с ними тем не менее на чистом молдавском языке. Это был семиградский сас Иоганн Гютнер, ведавший делами личных земель и усадеб Штефана-воеводы, давний житель Сучавы. Гютнер вез в вольный город Брашов большой груз столичного льна из государственных вотчин; вместе с ним ехали с товарами другие молдавские купцы.
Немец не стал допытываться, зачем следует в Семиградье сотник Чербул и кто его люди. Пан Гютнер был слишком увлечен беседой, развернувшейся между торговыми гостями и почтенными мастерами, ехавшими с ним в соседнюю страну.
— Да плевать на нас воеводе Штефану, — с горечью говорил кожевник из Романа, — на нас и на всех мастеров-ремесленников Молдовы. Привилегии, которые он дает брашовянам и львовянам, разорили уже нас вконец, а он подтвердил их недавно опять! Купцы Брашова и Львова торгуют у нас беспошлинно, с нас же казна дерет и за то, что дышим на торгу.
— Эти привилегии вашим соседям дали еще отец его и дед, — напомнил итальянец из Сучавы. — Не так просто для князя положить им конец: мадьярский и польский короли сразу вступятся за своих ремесленников и негоциантов.
— Вот-вот, сразу вступятся! — подхватил кожевник. — За нас же и собственный государь не вступается никогда!
— Вы не справедливы к воеводе, — улыбнулся армянин, торговец хлебом из Килии. — Князь Штефан — первый молдавский господарь, вызволяющий из беды своих торговых людей в чужой земле. Он первым приказал брать под стражу товары иноземцев, если молдавских купцов в их стране ограбили, отвечать на конфискации конфискациями.
— И поддерживает своих людей в зарубежных тяжбах, — отозвался скорняк из Орхея.
— Все равно, — не унимался кожевник, — он дал им снова право вырывать у нас кусок изо рта. Мастера на Молдове разоряются, идут по миру, в разбойники. Глядите, что везу я в Брашов: сырые шкуры! Выделывать их до конца для нас: прямое разорение: с какой бережливостью ни работай, товар соседей все равно будет дешевле!
— Понимаю вас, почтеннейший, понимаю, — сказал Гютнер. — Но подумайте, можно ли его милости князю в канун великой войны ссориться с брашовянами и львовянами, от которых страна получает оружие, порох и все, что нужно для ратных дел!
— Ладно бы князь! Еще более грабят нас его паны! На каждом вотчинном готаре — мыто плати! А то и просто — налетят с холопьями да пограбят начисто или даже убьют! — закончил кожевник.
— И в этом деле, — учтиво пропел итальянец, — у молдавского герцога заслуги есть. Он — первый господарь земли вашей, начавший урезать боярские мытные поборы, утверждающий по всей стране единые пошлины от казны.
На дороге появилась простая телега в сопровождении шестерых всадников при копьях, луках и саблях. На ней сидел связанный по рукам и ногам бородатый дюжий мужик.
— Душегуба везут, — пояснил Переш любопытствовавшему Клаусу, — убийцу. В Сучаву, на суд господаря. Ратники же при нем — люди того села, по чьим землям едем. Душегубов, случается, в дороге вызволяют лотры, чтобы в ватагу свою забрать, село же тех мест за то пеню должно платить в казну, да немалую. Вот и стерегут. На готаре здешней общины их сменят соседские ратники.
— Что сделал этот несчастный? — спросил тем временем у сучавского немца покутский[55] купец-русин. — Может, то прелюбодей?
— Просто тать, — был ответ. — В Молдове за любодеяние не карают сурово. Накажут пеню да и отпустят.
— Такой закон еще Александр Добрый ввел, — усмехнулся скорняк. — Пусть забавляются, сказал воевода, да платят!
— У нас и насмерть за то казнить могут, — задумчиво отозвался дотоле молчавший гость.
