Скоро будет пять лет с тех пор, как великие бояре Молдовы уговорили его послать сватов в Крым, просить себе в жены наследницу царской славы Константинополя и Трапезунда. Он послушался; породнился с тем царским родом, женился на красавице. Но не обрел счастья, не возвеличился и в собственных глазах. Кровь Палеологов — к чему она была династии молдавских князей? Эта священная влага, думал теперь Штефан, требовалась только там, где на государя должны смотреть, как на самого всевышнего, — в великой державе, владелице необъятных земель. Малой стране нужен другой властитель — храбрый воин, искусный воевода и добрый хозяин, но — человек. Ибо нельзя оставаться таковым и быть в то же время богом. Кесарь-бог в своих дворцах — как Саваоф-господь в небе; на землю он не нисходит, земные дела за него вершат вельможные слуги, которых вокруг вселенских престолов всегда множество. А малого княжества владетель все должен делать сам; он беден, слуг у него мало, а умных — особенно. Да и легче выглядеть богом в огромной империи, сокрытым за стенами великих палат от глаз неисчислимых толп твоих подданных, чем в маленькой столице со скромным двором, где каждый простолюдин видит, как ты сходишь с крыльца, чтобы сесть на коня. Здесь поневоле надо по-другому: каждому доброму подданному быть другом, а всем — отцом, хозяином, защитником. Кровь Палеологов, в любом роду — как помазание на империю; блеск всемирного владычества, от нее исходящий, господарю малого княжества не больно к лицу, а порой — помеха.
Среди этих мыслей Штефан-воевода не заметил, как в часовню неслышно вошли и преклонили колена две хрупкие тени. Повернувшись к выходу, князь увидел истово молившихся перед образами мунтянских пленниц. Княгиня Мария, когда воевода проходил мимо, еще ниже опустила склоненную голову. Но Мария-Влахица подняла на мгновение глаза, и пристальный, сияющий взор княжны опять поразил его. Нечаянные, безмолвные встречи с этой девушкой для Штефана были как луч надежды в мрачном царстве, в которое превратилась теперь женская половина его дома, в погребальном полумраке княгининых покоев.
Надежда — на что? Воевода усилием воли заставил отхлынуть накатившую на него горячую волну. Не мещаночкой, не простолюдинкой была хорошевшая день ото дня, унаследовавшая прославленную красоту своего несчастливого отца отроковица, чтобы быть взятой им в полюбовницы. Дочь венчанного на княжение воеводы Мунтении, иная близость меж ними оставалась немыслимой. И между ними всегда будет стоять Мария Мангупская. Иные государи, не ведавшие совести, умело избавлялись от нелюбимых жен, и самым удобным средством для этого был насильственный постриг в монахини. Штефану — сыну и воспитаннику князя Богдана, такое и в голову не могло прийти. Штефан не делил уже с женою ложе, но уважал и жалел Марию, то есть все-таки любил, и помыслить не мог о том, чтобы расстаться с нею, его государыней, хозяйкой в его доме.
Наконец, князь знал и помнил истину, скрытую от многих: тот, ради которого ты совершишь предательство, не будет тебе в радость. Это касалось уже юной Марии-Влахицы.
Князь вышел из домового храма господарей — Мировецкой церкви — в теплую весеннюю ночь. Следом, как всегда, неслышно ступал верный телохранитель Хынку. У невысоких каменных перил перед храмом Штефан остановился. Сучава перед ним погружалась в сон; безмолвно возвышались силуэты ее церквей, под ними угадывалась густая чешуя соломенных, и камышовых, и тесовых кровель многих тысяч домов. Слева стояли столичные резиденции великих бояр государевой думы — добротные постройки с просторными дворами, с жилищами для ратных слуг и холопов, с конюшнями и прочими службами. Слева сгрудились подворья иноземных послов. Каждый из них на своем подворье жил по-своему, как великий боярин в своей усадьбе, полным государем. У турка, пока он здесь живал, стоял свой гарем, звучал эзан муэдзина, порой доносились вопли истязаемых рабов и рабынь. Немец жил пьяно и буйно, испанец — почти как в монастыре, хозяевами в его доме были молчальники-монахи. Далее держали свои дворы иноземные купцы — львовские, брашовские, гданьские, краковские. Раньше те гости заводили при своих подворьях шинки и харчевни, мясные лавки и пивные, дававшие большой доход; с недавних пор Штефан-воевода это запретил.
Дальше смутно виднелись белые, недавно законченные стены Сучавской крепости — с толстыми, почти в две сажени, каменными стенами, с семью подобиями башен — полукруглыми выступами, вровень со стенами; то были укрепления, удобные для установки пушек, но недоступные для орудийного боя. Новые стены смыкались с крепким старым сучавским кремлем, где стоял дворец, с его мощными стенами и тремя башнями, и были опоясаны рвом, обильно питавшимся водой из реки Сучавы. Штефан гордился новой крепостью, в которую превратил столицу; о такую сломает зубы сам султан Мухаммед с его прославленной артиллерией.
Подошел, стал рядом боярин Михай Шендря, муж сестры. Встал справа, как и подобало господаревой верной деснице во всех делах, особенно — в тайных.
