Мухаммед откинулся на шелковые подушки, великодушно ожидая, что придумает для своего спасения его говорящий двуногий попугай. За поднятыми полами белоснежного шатра падишаха открывался лагерь отдыхающего войска. Стоял удушливый зной; пышные опахала из многоцветных страусовых перьев, которыми Мухаммеда обмахивали трое рослых чернокожих, едва разгоняли сгущавшуюся к полудню духоту. Но воины ислама не поддавались расслабляющему действию жары. Аскеры султана Мухаммеда деятельно готовились к предстоящему сражению. Одни чистили оружие и коней, просеивали на особых ситах порох для аркебуз и набивали им пороховницы, чинили платье и обувь. Другие беседовали, слушали рассказы святых дервишей и бывалых товарищей, готовили пищу. У палаток бакалов шла оживленная торговля: покупали вяленое пряное мясо — бастурму, копченую рыбу, рахат-лукум, халву и всякие мелочи, нужные в походе. Сакаджи, по случаю жаркой погоды, еще быстрее сновали по лагерю с бурдюками за плечами и медными, узкогорлыми кувшинами на головах, разнося газиям бесплатно воду и за звонкие акче — ароматное и сладкое, имбирное и мускатное питье.
— О великий, я не хаким, врачевать не научен, — проговорил Джованьолли, опять отступая королем. — Но и без науки могу, коль простишь мою дерзость, сказать: нет ничего благотворнее для тела и духа мужа зрелого, чем перемена женщин, прекрасных и юных. Недаром ведь Соломон, коего упомянули твои бессмертные уста, царь мира, в честь прекрасной девы сложил свою Песнь песен.
— Тебе еще нет тридцати, мой Джованни, — лениво отвечал султан. — Что можешь об этом знать ты, отделенный от меня почти двадцатью годами! Перемена женщин, говоришь ты: может быть. Но не гаремных, неполноценных, как они ни порочны. Ведь они не знали полнокровной любви, не изведали над собой насилия, не грешили и не терзались своими прегрешениями. У них — на всех — всегда был один мужчина, не мужчина, а тень, падающая на каждую единожды в год, как затмение; не мужчина, а игра светил! Одалиски в гаремах — не женщины, от таких не жди полноценного волнения крови, они не рождают в тебе любви. А только это дает мужу здоровье и силу, только это сохраняет его на долгие годы среди живущих. Всю жизнь, с возраста ранней юности, я был заперт среди подобных женщин; даже в походах, по старинному обычаю, одалиски и жены сопровождали меня. А твой Сулейман любил, — с внезапной горечью заключил Мухаммед. — Где женщина или дева, которую я мог бы полюбить в мои сорок шесть лет?
— Я слышал, — сказал мессер Джованни, — что у бея Александра Палеолога, родича Асанов и Гаврасов и Комненов, еще недавно правившего в городе Мангупе на Великом черноморском острове, была прекрасная племянница. Твой сераскер Гедик-Мехмед, о великий, захватив эту крепость, не нашел в ней уже княжны Роксоланы, или Роксаны, как ее звали…
— Ме писал об этой девице Эмин-бей Яшлавский из Крыма, — кивнул Мухаммед, — она объявилась в его улусе. Он даже отправил ее, вместе с другими пленницами и пленниками, к нам в Стамбул. Но молодые кяфиры подняли бунт и захватили тот корабль, на котором их везли. Они приплыли на нем в Монкастро, и бей Штефан отказался выдать их мне. Может быть теперь, если аллах великий отдаст мне во власть строптивого бея ак-ифляков, мы увидим, вправду ли так хороша эта родственница молдавского бея.
— Великий князь, боюсь, что ее уже нет в этой земле, — мессер Джованни с глубоким поклоном, разведя руками над драгоценной шахматной доской, показал, что признает себя побежденным; как всякий талантливый стратег, султан Мухаммед и в подобных сражениях был действительно сильным противником. — Мне говорили, что эту девушку из под носа бея Штефана и его жены похитил и увез куда-то безвестный и безродный воин, простой сотник молдавского войска.
Султан, однако, уже не слушал, мало тревожась судьбой ничтожной отроковицы из славного, но несчастливого рода, который он раз за разом сгонял с его многочисленных фамильных гнезд. В шатер на коленях вполз гулям, уткнувшийся тут же лбом в ковер. Мессер Джованни понял: несчастный принес дурную весть.
Однако Мухаммед не стал расспрашивать помертвевшего от страха юношу. Проворно вскочив на ноги, Мухаммед легко пнул его туфлей и вышел в лагерь. Аскеры, стоявшие у входа, расступились, и султан увидел лежащего перед ним в пыли начальника белюка спахиев, знаменитого воина Амурата. Герой многих славных битв, участник походов на мадьяр, венецианцев, генуэзцев, египтян, на иранцев, албанцев и сербов, Амурат-ага был залит кровью, сочившейся еще из раны на шее; кривая сабля без ножен валялась перед ним в знак покорности и, по-видимому, признания вины.
— Что? — выдохнул падишах, будто споткнувшись о распростертое перед ним тело.
— Я потерял свой белюк, великий царь, — проговорил ага. — Ак-ифляки напали на нас в лесу, когда мы ехали к ближнему селу в надежде найти фураж. Все мои люди полегли.
— Сколько? — коротко спросил султан.
— Сорок три. Да два кара-ифляка, проводника.
