Турецкие пушки снова заговорили во весь голос. Ядра буквально прошивали дубовые стенки возов и выставленные под ними щиты, застревая только в бревнах, наваленных кое-где для крепости. Трещали, разлетались в щепки тяжелые доски, со звоном и грохотом рвались толстые цепи, скреплявшие кругом гуляй-город. После первого залпа, когда пали десятки защитников, Штефан-воевода приказал своим людям отступить от возов и залечь; многие благодаря этому спаслись. Больше часа османский наряд долбил и кромсал молдавский вагенбург; все, что жило в нем, затаилось, пережидая огненную бурю. Наконец, она утихла, и воины султана без промедления бросились в последний штурм. И были встречены железным шквалом, которого уже никак не ждали. Выстрелили четыре пушки, уцелевшие за земляными насыпями, в промежутках между возами. Посыпались опять пули, стрелы и дротики.
Волна газиев дрогнула, но уже не остановилась. Янычары, бешлии и вооруженные дервиши вскочили на обломки последнего прибежища Штефана и его войска. И опять закипела сеча.
Молдавские четы сражались отчаянно, хотя исход боя был уже ясен. Рубили врага топорами и саблями, крушили палицами, булавами и мачуками, в упор расстреливали из луков и арбалетов. Теснота рукопашной росла: массы турок вздувались в наполовину захваченном лагере, как воды в час потопа, взбирались на горы павших, обрушивались с них на защитников, медленно отступавших к лесу.
Штефан видел, как устали его бойцы, целый день сдерживавшие натиск в двадцать раз более многочисленного противника. Штефан видел, как редели их ряды, особенно в этот час, когда не было уже перед ними спасительного укрытия паланки. Пали ворник Бодя, Ивашку Хрикул, апрод Бухтя, бывший нямецкий пыркэлаб Дажбог. Убит молодой белгородец Мырза, сын боярина Станчюла, продолжавшего биться рядом со своим государем. Сложили головы многие бояре, куртяне, боярские ратные слуги, казаки, татары-липканы, немцы-пищальники и пушкари. Очень многие полегли среди тех крестьян, которые оставались при нем, среди ратников, присланных городами Молдовы, — молдаван и армян, генуэзцев и немцев, венгров и татар. Все теснее и уже становился круг остававшихся в строю близких соратников, обступивших его теперь кольцом, заслонявших собой от сыпавшихся со всех сторон ударов. Бились еще, нанося врагу урон, Тоадер-дьяк, Тэут-логофэт, Федор Кан-Темир, сын врача Исаака Давид, капитаны Албу, Могош, Акбулат, пыркэлаб Гангур, бояре Бырзул, Мушат, Фетион Валах, княжий брат Петрикэ, сын Иоакима. Бились десятки бояр, куртян, апродов, наемных ратников, витязей городских стягов, простых войников-землепашцев.
Круг обороняющихся, шаг за шагом отступавших к лесу, медленно сужался. И Штефан-воевода не так далеко от себя увидел Чербула, чья сабля как раз врезалась в янычарский каук, разрубив заодно и голову, на которой он красовался. Клинок застрял, и в этот миг на молодого воина со свирепым воплем набросился покрытый кровью дервиш. Неспособный в тесноте сечи замахнуться ятаганом, дервиш ударил Чербула рукоятью по шлему и занес уже над ним левую руку с кинжалом. Но Войку успел выдернуть саблю, сразил противника скользящим ударом и, отступив насколько было можно, назад, бросил его под ноги сражающихся. И тут же, заметив, что другой янычар замахнулся на боярина Тимуша боевым топором, уколом в плечо остановил руку нападающего и обезглавил его ударом под подбородок.
«Вернулся все-таки, девичий вор, — без гнева подумал князь. — И драться научен отменно. Жаль, если пропадет. Но кто это с ним?»
Успев разглядеть смуглый профиль рыцаря Фанци, Штефан почувствовал, как кто-то, не особенно церемонясь, тянет его за рукав. Сдвинув брови, князь обернулся. Перед ним с тревогой на лицах стояли портарь Шендря и Русич.
— Прибежал человек из лесной стражи, государь, — сообщил портарь. — Вдоль троп прячутся какие-то люди — мунтяне или изменники.
Штефан окинул взором поле боя. Сражение было проиграно; с помощью предателей, знакомых с тропами в кодрах, враги могли окружить последних защитников лагеря. Но Штефан не мог заставить себя повернуть им спину; мешали тридцать одержанных им побед, мешала несломленная гордость князя и воина. Минуты, бесценные минуты летели в тревожном молчании молдавского воеводы. Бежали, когда изменяло счастье, государи и полководцы могущественнее его; бежали от Штефана самого и Матьяш-круль, и визирь Гадымб. Но бегство всегда постыдно; князь Штефан не станет пить из этой мерзкой чаши, даже если сама смерть захочет принудить его к тому.
— Этого не будет, — с упорством подумал воевода.
Тогда, приблизившись к князь, перед ним тяжело рухнул на колени отцовский соратник, поседевший в битвах боярин-казначей.
