— А сами вы, рыцарь? — удивился Юнис-бек. — Разве вы не считаете свою веру истинной и не готовы это отстаивать?
Присутствующие, за исключением Чербула, дружно рассмеялись.
— Простите еще раз, бек! — пояснил ла Брюйер. — Мы с Домокультой — католики, ваш друг Чербул — православный греческого закона, а мастер Антонио, боюсь, вообще безбожник. И каждый считает свою веру единственно истинной, по крайней мере — тысячи раз слышал, что это так. Что же нам делать, скажите? Обнажить мечи и изрубить друг друга на куски?
Юнис смутно почувствовал, что чем-то смешон, и насупился, как мальчишка.
— Османы сражаются за свою веру с мечами в руках, — заявил он.
— С какой целью, мой бек? — с затаенным коварством спросил лотарингец.
— Чтобы ислам утвердился во всем мире! Тогда все люди станут в нем братьями и войны прекратятся навсегда.
— Как же тогда быть с Узун Хассаном, храбрый бек? — улыбнулся ла Брюйер. — Или с египтянами и арабами, с которыми так успешно воюет ваш славный падишах? Вы, наверно, шиит,[5] друг мой. Как же быть с суннитами, которые не хотят мириться с верующими вашей секты?
— Они — плохие мусульмане, — с беспокойством возразил юноша, чуя, что ему готовят ловушку.
— Очень хорошо! — мессир Гастон даже просиял. — Значит, есть хорошие мусульмане и плохие. И каждый так уверен, что он хороший, что готов за это драться с любым плохим. Следовательно, мой бек, всеобщее братство людей также невозможно в исламе, как и среди нас, смиреннейших братьев во Христе, да и в лоне любой другой великой веры.
— Но христиане, — воскликнул Юнис, — тоже воюют за веру, обращая побежденных в свою! Они заблуждаются в божьем слове, но преследуют ту же цель, что и правоверные — братство всех людей в лоне единой церкви!
Де ла Брюйер шутливо вздохнул.
— Это кончилось тысячу лет назад, мессир Юнис. Только первые последователи Христа еще верили, что победа христианства во всех странах мира навсегда избавит людей от раздоров и воин. Уже первые преемники святых апостолов поняли, что мира крестом не исправишь, и повели борьбу ради более доступных целей — за власть, за земли, за богатства. То есть за то же, за что воюете теперь вы.
Юнис-бек хотел возразить, но смолчал. Честный юноша понял вдруг, что у него нет для этого собственных слов.
— Но оставим эти речи, — заметил вдруг флорентинец, поежившись. — У святой инквизиции, боюсь, могут быть уши и в толще этих стен.
— Возможно, — заметил Зодчий. — Князь Штефан, правда, велит их резать, как только за них ухватится, но божьи псы без устали лезут и в наши города. Так что прошу ваши милости ко мне, в моем доме можно беседовать без опаски. И пусть не печалит вас, Юнис-бек, что рыцарь прав. Если ваши единоверцы, завоевав полмира, не стали братьями и не научились прощать друг другу ошибки в толковании Корана, как же они добьются этого, овладев второй половиной? Наука логики явно против них.
В доме великого мастера общество ждали уже большие блюда горячего мяса и сулеи вина. Юнис-бек подошел к горке книг, сваленных отдельно, на низкой лежанке, и открыл одну. Это был переплетенный в душистую кожу знакомый томик — арабские сказки, недавно переведенные на турецкий язык Селимом Челеби, придворным поэтом падишаха. На лежанке громоздились книги Сулеймана Гадымба — походная библиотека, которой пользовался во время военных кампаний и он, сын Иса-бека. Штефан-воевода взял это сокровище в обозе визиря и послал его своему зодчему в подарок.
Мессер Антонио пригласил рыцарей к столу. Но храбрый Персивале, тоже раскрывший один из ученых трофеев князя Штефана, никак не мог оторваться от своей находки.
— Боже мой, друзья! — воскликнул наконец рыцарь. — Ведь это старый Гайсинор! Поэма о рыцарях Мальты, о любви Адальберта и сарацинской царевны! Вот уже сколько лет эта вещ считается навсегда утраченной.
— Буду рад, мой славный гость, если вы согласитесь принять ее от меня, — сказал хозяин дома.
— Ваша милость великодушна, как сам Саладдин, — склонился в изящном поклоне воин-путешественник. — В Италии немало князей, которые отдали бы за это сокровище стоимость доброго замка. И было бы мало: ей нет цены.
— Я тоже слышал об этой чудесной песне, — вмешался ла Брюйер. — Но самое странное — провансальская поэма в багажах стамбульского бея, где нашли ее после боя!
— Весьма образованного человека — ваши милости, — заметил флорентинец. — Хотя и весьма жестокого.
При этих словах Юнис-бек, привороженный большой венецианской вазой Зодчего, на мгновение оторвался от этого чуда, чтобы бросить на мессера Персивале слегка насмешливый взгляд.
— На нашем Западе, — усмехнулся тут Зодчий, — слишком много говорят о жестокости мусульман. И забывают о своей. Но кто учил жестокости сарацин, если не христолюбивые крестоносцы? Кто подал пример жажды крови туркам, если не рыцари-иоанниты, с которыми они впервые столкнулись в Малой Азии, а потом — просвещенные византийцы?
— Его милость Влад Цепеш, — вздохнул француз, — по слухам, очень набожный человек, построивший немало монастырей.
