Когда все снова улеглись спать, Фаретра легла со мною. Хотя она почти так же велика, как крупный мужчина, целовала она меня совершенно по-женски. Я очень люблю ее. Она знает несколько слов по-эллински и сказала мне, что однажды мы с ней украли священных белых коней и спрятали их в пещере. Ей хотелось знать, помню ли я Иппостизию, которая умерла там, на севере. (Я не помню.) Поздно ночью она сказала мне, что ее страшат состязания, ведь, если она проиграет, царица амазонок наверняка принесет ее в жертву их богу-покровителю, желая его умилостивить. После этих слов я особенно крепко обнял ее. Она разбудила меня, когда уходила, и с тех пор я все пишу и пишу свой дневник, вынеся лампу во двор.
А вот и мой сон.
Какой-то мальчик стоял возле моей постели. Когда я повернул голову и посмотрел на него, то увидел, что он младше Полоса. Ноги его постукивали по полу козлиными копытцами; на лбу торчали рожки.
- Пойдем со мной, - сказал он мне, и мы пошли в какой-то город, расположенный на горе; сперва шли по извилистой улице, потом карабкались по крутому склону.
- Ты фавн, - сказал я. - А фавны приносят сны. - Кто-то говорил мне об этом, но я не помню, кто именно.
- Да, - кивнул он. - А я привел тебя. - Своими копытцами он переступал с камня на камень ловчее, чем я - ногами.
Мы подошли к маленькому храму, где на алтаре горел огонь. Здесь творилось что-то странное - меня приветствовала хорошенькая женщина, а потом мы вроде бы вместе с нею проснулись. И, без сомнения, я уже встречал ее сегодня утром, и потом все время думал о ней. Полос и Амикл тоже оказались там, нижняя часть тела у обоих была лошадиная. Полос весело бегал между храмом и растущими неподалеку деревьями. "Не бойся", - сказал он мне. Я ответил, что хотел бы умереть, а вот пугать меня ничто не пугает. Однако последнее было не совсем правдой.
Тизамен и Пасикрат вошли в сопровождении моего слуги, а вел их странный человек с лисьей физиономией, который ухмыльнулся, завидев меня. Лаяли гончие. Позже, когда мы с восхищением рассматривали белых коней амазонок, хромой Эгесистрат спросил, слышал ли я гончих. Я сказал, что не слышал. Но не стал говорить, что слышал их во сне.
- Верни свою руку, - сказала женщина Пасикрату. - Верни ее, если хочешь обрести покой.
Однорукий огрызнулся:
- Это он у меня ее отнял; вот пусть он ее у себя и держит!
- Так, значит, это ты сделал, - прошептал Тизамен. - Теперь, когда я это знаю, я могу снять чары.
- Никаких чар и нет, - сказал ему Амикл. - Одна ненависть.
- В таком случае он должен умереть, господин мой. - И Тизамен кивнул, точно подкрепляя свои слова. - Киклос уже решил это, потому что... - он мотнул головой в сторону Полоса, - он не такой, как они. Эта любовь опасна. - Если вы хотите причинить вред моему хозяину... - начал Аглаус.
Пасикрат ударил его по горлу. Аглаус упал и больше не поднялся. И сразу Амикл бросился на Пасикрата, могучий жеребец и всадник одновременно, сбил его с ног и поставил оба передних копыта ему на грудь. Пасикрат смотрел на него выпученными глазами, а Амикл издевался:
- Все красуешься своей силой, ловкостью и мужеством? А ты посмотри на меня! Я стар, но куда сильнее и быстрее тебя - да ты таким и не будешь никогда. И я куда храбрее. Ну что стоят все твои хваленые качества перед лицом настоящего противника?
Женщина присела на корточки возле Пасикрата:
- Не обманывай себя. Неужели ты думаешь, что это всего лишь сон? Смерть - это смерть, и Амикл легко может убить тебя. А потом те, кого ты называешь своими друзьями, найдут тебя мертвым на том ложе, где ты заснул. И твой Павсаний забудет тебя задолго до того часа, когда под жаркими лучами солнца в теле твоем зашевелятся черви.
Я помог Аглаусу встать, потом спросил Пасикрата, что он такого сделал, чем вызвал такой гнев у этих людей; но он не желал ни смотреть на меня, ни отвечать мне. Полос попросил дядю позволить Пасикрату сесть.
- Ты хотел, чтобы я любил тебя, - сказал Полос спартанцу, - и я действительно этого хочу. Честное слово.
Что-то шевельнулось в моей груди, точно паук в своих сетях.
- Я непременно полюблю тебя, - сказал Полос. - Обещаю.
Стоя рядом с женщиной, я наклонился над Пасикратом, желая что-то ему сказать, и он потянулся ко мне своей искалеченной рукой. Но она показалась мне совершенно такой же, как моя собственная. Где-то вдали раздался голос: "На сегодня все. Боюсь перенапрячь голос".
Я смотрел, как восходит солнце. Я действительно все забываю, но я не забыл той ночи, что сокрушила мою жизнь, как тот человек-конь Амикл из моего сна; и вот я пишу, надеясь, что, если все вернется, я сумею это перечесть.
Жизнь человеческая и в самом деле коротка, а кончается смертью. Если бы она была длинна, ее дни значили бы мало. Если бы не было смерти в конце она не значила бы ничего. Так пусть человек наполняет каждый свой день славой и радостью. Пусть он не винит ни себя, ни другого, ибо он не знает законов, по которым существует в этом мире. Если спит он смертным сном, пусть спит. Если во время сна он увидится с богом, то пусть бог сам решает, хорошо или плохо этот человек жил.
