Глаза Кельмомаса превратились в узкие щелочки, и он некоторое время наблюдал за погружением в тайну. Его заинтриговал запах, и ему казалось, что он улавливал его в каждом мужчине и каждой женщине, которых встречал в своей жизни. Включая Мать. Наконец, повинуясь нарастающей необходимости срочно вернуться, принц двинулся назад. Он с радостью позволил огоньку свечи захлебнуться в воске, так как теперь знал маршрут шаг за шагом, ступень за ступенькой. Затхлый мрак, словно ветерок, пробежал по его волосам и щекам, так быстро он вернулся в покои императрицы.
Но мать ждала его с каменным от ярости лицом.
– Кел! Что я тебе говорила?
Он мог уклониться от ее удара. Он мог схватить ее за руку и сломать ей любой палец. И пока она морщилась бы от боли, он мог выхватить одну из заколок, фиксирующих ее волосы, и вонзить ее глубоко в глаз. Так глубоко, чтобы убить ее.
Он мог сделать любую из этих вещей…
Но лучше было рвануться щекой навстречу ее шлепающей ладони, позволить удару затрещать гораздо сильнее, чем она намеревалась, чтобы он мог плакать в притворном страдании, пока она сжимала его, и радоваться ее любви, сожалению и ужасу.
Псатма Наннафери поднялась с него – кожа отделилась от кожи. Она стояла, наслаждаясь поцелуем прохладного воздуха на своей груди, чувствуя, как его семя заливает внутреннюю поверхность ее бедер – ибо ее лоно не желало этого. Его сон после того, что произошло между ними, был глубоким, настолько глубоким, что он не пошевелился, когда она выплюнула на него свое презрение. Она могла бы ударить его и убить, и он никогда бы не узнал об этом. Он корчился бы в агонии всю вечность, думая, что ему нужно только проснуться, чтобы убежать.
Фанайял аб Каскамандри, раз за разом превращенный в уголь.
Псатма рассмеялась лающим смехом.
Она бродила во мраке его шатра, разглядывая фамильные ценности разрушенной империи. Опаленный огнем штандарт, небрежно прислоненный к стулу, обшитому перламутром. Сверкающие кольчуги свисали с бюстов красного дерева. Личный раб падираджи, мрачный нильнамешец, такой же старый, как и она сама, съежился в щели между диванами, наблюдая за ней, как ребенок наблюдает за волком.
Она остановилась перед небольшим, но роскошным храмом павильона.
– Ты один из ее детей, – сказала она, не глядя на мужчину. – Она любит тебя, несмотря на зло, которое тебе навязали твои похитители.
Она провела пальцем по корешку книги, лежащей на малиновом смятом бархате: «Кипфа’айфан, свидетель Храма».
Кожа переплета потрескалась и покрылась мелкими дырочками от ее прикосновения.
– Ты даешь, – пробормотала она, поворачиваясь, чтобы пристально посмотреть на старика. – Он берет.
По его щекам текли слезы.
– Она дотянется до тебя, когда твоя плоть доживет свой век и тебя выбросит на Ту Сторону. Но ты тоже должен тянуться к ней в свою очередь. Только тогда…
Он сжался в своем убежище, когда она шагнула к нему.
– Ты сделаешь это? Потянешься к ней?
Он утвердительно кивнул головой, но женщина уже отвернулась, зная его ответ. Она неторопливо подошла к занавешенному входу и мельком увидела себя в длинном овале стоящего серебряного зеркала. Верховная Мать остановилась в полумраке фонаря, позволив своим глазам блуждать и задерживаться на гибких линиях ее возрожденного тела. Она превратила свое зрение в чувство вкуса и смаковала мед того, что видела…
Вернуться, пережить непостижимую утрату, усохнуть и увянуть – а потом расцвести заново! Псатма Наннафери никогда не страдала тщеславием своих сестер. Она не жаждала, как другие, воровских прикосновений мужчин. Только при исполнении обрядов ее плоть стремится выполнить свое обещание. И все же она радовалась этому дару, как ничему другому. В ее возрасте, молодом, но уже не слишком юном, были слава, испытанные удовольствия и воля зрелости, облаченная в прочный шелк многих лет, отделявших ее от ветхости, которой она когда-нибудь станет.
Ее храмы были разграблены и сожжены. Множество ее сестер изнасилованы и убиты мечом, а она стояла здесь, пьяная от радости.
– Ты такая собака? – спросила она открытый воздух. – А, змееголов?
Она повернулась к Меппе, стоявшему на пороге павильона. Богато украшенные створки дверей качнулись и замерли за его спиной. Внутрь ворвалась высокогорная прохлада.
– Ты, – пробормотал он напряженно. Его лицо по-прежнему было обращено вперед, но змея, подобно черному пальцу, повернулась прямо к съежившемуся рабу-телохранителю. Верховная Мать улыбнулась, зная, что старик не доживет до рассвета. Она знала, что он умрет ради нее и достигнет цели…
– Всегда охраняешь своего хозяина, – хихикнула она.
– Прикройся, наложница, – велел Меппа.
– Тебе не нравится то, что ты видишь?
– Я вижу иссохшую старую каргу, каковой ты и являешься в душе.
– Значит, ты все еще мужчина, а, змееголов? Ты судишь о моей красоте, о моих достоинствах по молодости моего чрева… Моей плодови…
– А еще по твоему языку!
– Лай, собака. Разбуди своего хозяина. Посмотрим, в чью морду он ударит.
Сияющая змея, наконец, повернулась и посмотрела на нее. Губы под серебряной лентой сжались в тонкую линию.
