– Странно, не правда ли, дядя? Так, как мы, дуниане, при всех наших дарах, никогда не можем поговорить друг с другом?
– Мы сейчас разговариваем.
Айнрилатас рассмеялся и снова опустил опушенную бородой щеку на колени.
– Но как это может быть, если мы не имеем в виду ничего из того, что говорим?
– Ты…
– Как ты думаешь, если бы нас увидели люди, что бы они сделали? Если бы они могли понять, как мы надеваем и снимаем их, словно одежду?
Майтанет пожал плечами.
– Что бы сделал любой ребенок, если бы мог понять своего отца?
Айнрилатас улыбнулся.
– Это зависит от отца… Вот ответ, который ты хочешь от меня услышать.
– Нет. Это и есть ответ.
Снова смех, так похожий на смех аспект-императора, что по коже мальчика побежали мурашки.
– Ты действительно веришь, что мы, дуниане, разные? Что, как отцы, одни из нас могут быть хорошими, а другие плохими?
– Я знаю это, – ответил Майтанет.
В его брате было что-то странное, решил Кельмомас. То, как он откидывал голову, сгибал запястья и раскачивался на каблуках, создавало впечатление неуклюжего, женоподобного юноши – ложное впечатление. Чем более безобидным он казался, понимал молодой принц Империи, тем более смертоносным он становился.
«Все это, – предупреждал его тайный голос, – просто показуха».
И в этом и заключалась вся шутка, понял Кельмомас: Айнрилатас действительно не имел в виду ничего из того, что говорил.
– О, у нас есть свои особенности, я согласен с тобой, – сказал подросток. – Наша смесь сильных и слабых сторон. Но в конце концов, все мы страдаем одной и той же чудесной болезнью – размышлением. Там, где они думают, одна мысль неотступно следует за другой, слепо шагая вперед, мы размышляем. Каждая мысль захватывает мысль перед собой – как голодная собака, преследующая во-от такой мясистый хвост! Они спотыкаются перед нами, шатаясь как пьяные, не чувствуя своего сиюминутного происхождения, и мы разгадываем их. Играть на них, как на инструментах, вырывая песни любви и обожания, которые они называют своими собственными!
Что-то должно было случиться. Кельмомас поймал себя на том, что наклоняется вперед – таково было его желание. И когда же? И когда же?
– Мы все обманываем, дядя. Все мы, все время. Это и есть дар размышления.
– Они делают свой выбор, – ответил Майтанет, качая головой.
– Пожалуйста, дядя. Ты должен говорить передо мной так же, как перед отцом. Я вижу твою ложь, какой бы банальной или хитрой она ни была. В нашем присутствии не делается никакого выбора. Никогда. И ты это знаешь. Единственная свобода – это окончание свободы.
– Вот и прекрасно. Я устал от твоей философии, Айнрилатас. Я нахожу тебя отвратительным, и боюсь, что весь этот спектакль просто говорит о слабости рассудка твоей матери.
– Матери? – воскликнул старший брат Кела. – Ты думаешь, это устроила мать?
Мгновение колебания, малейшая трещина в фальшивом поведении святого шрайи – и все же это казалось бездной по сравнению с тем, что было до этого.
«Что-то не так», – прошептал голос.
– Если не она, то кто? – спросил шрайя Тысячи Храмов.
Айнрилатас нахмурился и одновременно улыбнулся – выражение его лица было пьяным от переигрывания. Высоко подняв брови, он взглянул на младшего брата…
– Кельмомас? – спросил Майтанет, но не с недоверием, свойственным человеку, а бесцветным голосом, какой бывает у дуниан.
Айнрилатас смотрел на младшего принца Империи так, словно тот был щенком в мешке, который вот-вот бросят в реку…
Бедный мальчик.
– Тысячи слов и намеков бьют их изо дня в день, – сказал юноша. – Но поскольку у них не хватает памяти, чтобы перечислить их, они забывают и оказываются в плену надежд и подозрений, не связанных с их созданием. Мама всегда любила тебя, дядя, всегда видела в тебе более человечную версию отца – иллюзию, которую ты долго и упорно культивировал. И вот теперь, когда она отчаянно нуждается в твоем совете, она боится и ненавидит тебя.
– И это работа Кельмомаса?
– Он не тот, за кого себя выдает, дядя.
Майтанет взглянул на мальчика, стоявшего рядом с ним неподвижно, как щит, и снова повернулся к Айнрилатасу. Кельмомас не знал, что пугало его больше: непроницаемая поверхность дядиного лица или внезапное предательство брата.
– Я подозревал об этом, – сказал шрайя.
«Скажи что-нибудь…» – настаивал голос.
Айнрилатас кивнул, словно сожалея о каком-то трагическом факте.
– Как бы мы все ни были безумны, как бы много горя ни обрушили на нашу мать, он, я думаю, худший из нас.
– Конечно же, ты…
– Ты же знаешь, что это он убил Самармаса.
Еще одна трещина в некогда непроницаемом поведении дяди.
Все, что мог теперь сделать молодой принц Империи, – это просто стоять и дышать. Все свои преступления он совершил, находясь вне подозрений. Если бы дядя заподозрил его в том, что он способен убить Самармаса и Шарасинту, он быстро понял бы его вину, таковы были его дары. Но несмотря на все свои дары, дуниане оставались столь же слепы к невежеству, как и рожденные в мире, – и столь же уязвимы.
