– Попробуй… – бормочет он, и в его голосе слышится далекий гром. – Попробуй и увидишь.
Она чувствует его тяжесть, его мощь, нависшую над ней, и вспоминает некоторые свои сны: те, где она – обнаженная и дрожащая от холода женщина.
Его палец опускается к ней, указывая на что-то невидимое…
Она откидывает голову назад и приоткрывает губы. Она закрывает глаза. Она ощущает вкус своего дыхания, влажного и горячего. Палец же Клирика твердый и холодный. Она смыкает податливые губы вокруг него, согревая и увлажняя его упрямую белую кожу. Он оживает, прижимаясь к центру ее языка, обводя линию десен. Он пахнет силой и мертвым огнем.
Краем глаза она замечает капитана сквозь перекрещивающиеся решеткой стебли мертвой травы – словно призрак наблюдает за ней.
Лицо Клирика над ней растворяется в фарфоровом пятне. Облегчение словно пронизывало ее насквозь, распухая вялыми впадинами вокруг сердца, заливая кровью руки и ноги. Над головой проносятся тонкие облака, черные в звездном свете, похожие на крылья и косы. Они создают иллюзию поверхности под бесконечностью небес, как пена, тянущаяся вдоль ручья.
Он отводит палец назад, и в ней поднимается рефлекс. Она сжимает губами костяшки пальца, зажимает зубами его кончик с подушечкой и ногтем. Ее язык впитывает все, что осталось на нем.
Он проводит ладонью по ее лицу, большим пальцем по подбородку, остальными пальцами по нижней челюсти и по щеке. Он медленно отводит проникающий палец, поглаживая им по ее нижней губе. Гвоздь Небес мерцает своими блестящими краями. Он стоит, единственный, кто двигается, быстро и в то же время совершенно беззвучно. Она не может оторвать от него глаз и не может подавить тоску, которая пронизывает ее насквозь – так глубоко, что кажется, будто сама земля движется у нее под ногами.
Во рту у нее привкус пепла и копоти… и славы…
Вечной славы.
Старый волшебник шагал вперед.
Однажды, путешествуя между Аттремпом и Экниссом, он увидел, как с ивы упал ребенок, – он забрался туда в надежде украсть мед из большого улья. Ему было не больше десяти лет. Ребенок сломал себе шею и умер на руках у отца, бормоча неслышные слова. В другой раз, прогуливаясь по бесконечным пастбищам Сечариба, он увидел женщину, обвиненную в колдовстве и забитую камнями до смерти. Люди связали ее колючими стеблями роз, так что все ее попытки вырваться заканчивались лишь царапинами на ее коже. Затем они бросали в нее камень за камнем, пока она не превратилась в алого червяка, извивающегося в грязи. А однажды на дороге между Сумной и Момемном он разбил лагерь у развалин Бататента и в утренней прохладе увидел тень судьбы, брошенную на Первую Священную войну.
Несчастья подстерегают нас со всех сторон, как любили говорить нильнамешцы. Человеку нужно только идти в одну из сторон.
– Я знаю, что это такое, – сказала она, приблизившись к нему.
Солнце обожгло ему глаза, когда он повернулся к ней. Даже когда он прищурился и поднял руку, оно окрасило ее в огненно-белый цвет, а Мимара стала казаться черной от окружающего блеска. Она – всего лишь тень. Тень Судии…
– Квирри… – сказал ее силуэт. – Я знаю, что это…
Ангел солнца, несущий весть о горе.
– Что же? – спросил он, но не потому, что ему был не безразличен ее ответ. Его больше ничто не беспокоило.
– Пепел… – почти прошептала она. – Пепел от погребального костра.
А вот теперь что-то во всем этом взволновало его, как будто она пнула ногой давно прогоревший костер и обнаружила угли – тлеющие в глубине угли.
– Пепел? Чей?
Он замедлил шаг, позволив ей обогнать яркий солнечный свет, и моргнул, увидев неподвижность ее лица.
– Ку’Джара Синмоя… Я думаю…
Имя, взятое из самого начала истории.
Ему нечего было сказать, и он повернулся к лежащему перед ними бесследному миру. Огромные стаи крачек поднимались, как пар, из далеких складок пыли и травы.
Равнина…
Они шли по ней, как во сне.
Есть мораль, и есть трусость.
Эти два понятия не следует путать, хотя внешне и по сути они очень часто совпадают.
Если бы боги не притворялись людьми, люди отшатнулись бы от них, как от пауков.
Тени пропавших вещей всегда холодны. А Варальту Сорвилу так многого не хватало.
Вроде тех моментов, когда мать читала ему в постели или когда отец притворялся, что проигрывает ему пальчиковые бои. Вроде смеха или надежды.
