Продолжительные восстания переросли в новую вспышку насилия, ибо не было недостатка в старых и изолированных врагах, жаждущих воспользоваться общим раздором. На юго-западе фанимцы под командованием Фанайяла аб Каскамандри штурмом взяли крепость Гарагул в провинции Монгилея, и их было так много, что императрица приказала четырем колоннам броситься на защиту Ненсифона, бывшей столицы Кианской империи. На востоке более дикие фамирские племена из степей под Араксскими горами свергли своих имперских правителей и истребили новообращенных заудуньян, большинство из которых были потомками семей, правивших ими с незапамятных времен. А скюльвенды совершали набеги на нансурскую границу с дерзостью и злобой, которых не видело уже целое поколение.
На борьбу с мятежниками призывались ветераны средних лет, к службе привлекались ополченцы. Дюжина небольших сражений прошла в знаменитых и малоизвестных землях. Комендантский час был продлен, ятверианские храмы закрыты, а те жрецы, которые не бежали, – заключены в тюрьму и допрошены. Интриги и заговоры были раскрыты. В более упорядоченных провинциях казни стали проходить, как праздничные яркие зрелища. В других же случаях их проводили тайно, а тела хоронили в канавах. Рабовладельческие законы, дававшие рабам защиту, которой они не знали со времен Сенея, были отменены. На ряде чрезвычайных сессий большая Конгрегация приняла несколько законов, ограничивающих собрания в зависимости от каст. Выступления у общественных фонтанов стали караться немедленной казнью.
Кастовая аристократия всех народов внезапно обрела единство в общем страхе перед своими слугами и рабами. Судебные иски между ними были отозваны, чтобы освободить суды для более неотложных дел. Старая и благородная вражда была отброшена в сторону. Шрайя Тысячи Храмов созвал высокопоставленных культовых жрецов Трех Морей на так называемый Третий совет Сумны, призывая их отказаться от местнического поклонения и вспомнить бога, стоящего за богами. Другие шрайя повсюду призывали на помощь своего пророка и государя. Те заудуньяни, кто не присоединился к Великой Ордалии, возвысили голоса, чтобы обратиться к своим соратникам и подчиненным. Целыми группами они убивали тех, кого считали неверными, в темноте ночи.
Сыновья и мужья просто исчезали.
И хотя Новая Империя пошатнулась, она не пала.
Анасуримбор Кельмомас сидел там, где он всегда находился, когда посещал Императорский Синод, в ложе принца на скамье, обитой мягкой красной кожей. То же самое место, где сидели его старшие братья и сестры, когда они были молоды, – даже Телли до того, как она присоединилась к матери у подножия Трона Кругораспятия.
– Вспомни, к кому ты обращаешься, Пансулла, – сказала мать сдавленным голосом.
Несмотря на то что зал Синода располагался относительно низко на верхних этажах дворца, он был одним из самых роскошных во дворце и, несомненно, одним из самых любопытных. В отличие от других палат Совета, здесь не было галереи для приезжих наблюдателей и абсолютно никаких окон. Там, где в других местах господствовало воздушное величие, это помещение было длинным и узким, с тщательно отделанными панелями ложами – одна из них принадлежала принцу – вдоль коротких стен и с крутыми скамьями, проходящими по всей длине протяженных стен, как будто амфитеатр был выпрямлен, а затем разломан пополам, заставляя публику противостоять самой себе.
Для размещения Трона Кругораспятия слева от Кельмомаса на ступенчатом склоне была устроена глубокая мраморная ниша, отделанная бело-голубым камнем с полосами черного диорита. Чешуйчатая копия Кругораспятия, висевшего в Карасканде и изображавшего его отца, висящего распростертым и вверх ногами, поднималась в извилистом золоте со спины трона. Кресла его матери и Телли были вырезаны в мраморном ярусе непосредственно под ним, и их простой дизайн подчеркивал великолепие трона наверху. Около тридцати одинаковых кресел были установлены на ступенях, поднимающихся напротив, по одному для каждой из великих фракций, чьи интересы управляли Новой Империей.
Пол находился значительно ниже всех сидений, заставляя тех, кто шел по нему, постоянно поднимать голову и оглядываться, чтобы встретиться взглядом со своими собеседниками. Это была узкая полоска голого пола, размером не больше нескольких тюремных камер, расположенных цепочкой. Кельмомас слышал, как чиновники называли его – с немалой толикой страха – Щелью.
Из-за того, что человек, который теперь расхаживал по ней, – Кутиас Пансулла, нансурский консул – был таким толстым, она казалась еще более узкой, чем обычно. Он ходил взад и вперед уже несколько минут, достаточно долго, чтобы темные пятна расцвели у него под мышками.
– Но я должен… Я должен осмелиться сказать это! – воскликнул он, и его бритые щеки задрожали. – Люди говорят, что Сотня против нас!
