Иногда преступление все равно кажется преступлением, как бы смехотворно и нелепо ни выглядела жертва.
Но лишь иногда. По большей части Найюр просто наблюдал за Келлхусом с холодным недоверием. Он теперь не столько слушал, как говорит дунианин, сколько смотрел, как он рубит, высекает, вырезает и гранит, словно этот человек каким-то образом разбил стекло языка и сделал из осколков ножи. Вот гневное слово, чтобы могла начаться размолвка. Вот обеспокоенный взгляд, чтобы можно было подбодрить улыбкой. Вот проницательность, чтобы напомнить — правда может ранить, исцелять или поражать.
Как легко, наверное, было Моэнгхусу! Один зеленый юнец. Одна жена вождя.
В память Найюра вновь вторглись картины Степи, оцепенелой и сухой. Женщины, вцепившиеся в волосы его матери, царапающие ей лицо, бьющие ее камнями и палками. Его мать! Вопящий младенец, которого вытаскивают из якша и швыряют в очищающее пламя, — его белокурый единоутробный брат. Каменные лица мужчин, отворачивающихся от его взгляда…
Неужто он допустит, чтобы все это произошло снова? Неужто он будет стоять в стороне и смотреть? Неужто он…
Все еще лежа рядом с Серве, Найюр опустил глаза и с потрясением осознал, что раз за разом всаживает нож в землю. Белый, словно кость, тростник циновки разорвался, и в ней зияла дыра.
Найюр, тяжело дыша, тряхнул черной гривой. Опять эти мысли — опять!
Угрызения совести? Из-за кого — из-за чужеземцев? Беспокоиться за этих хныкающих павлинов? И в особенности за Пройаса!
«При условии, что прошлое остается сокрытым, — говорил ему Келлхус во время их путешествия через степи Джиюнати, — при условии, что люди уже обмануты, какое это имеет значение?» И в самом деле: какое ему дело, что Келлхус дурачит дураков? Найюру было важно: не дурачит ли этот человек
«Я еду на смерче!»
Он никогда не сможет об этом забыть. Ненависть — его единственная защита.
А Серве?
Голоса снаружи смолкли. Найюр слышал, как этот нытик, этот дурень-колдун высморкался. Затем приподнялся полог, и в шатер вошел Келлхус. Взгляд его метнулся к Серве, затем к ножу в руке Найюра, потом к лицу варвара.
— Ты слышал, — произнес он на безукоризненном скюльвендском.
У Найюра до сих пор по спине пробегали мурашки, когда Келлхус так говорил.
— Это военный лагерь, — отозвался Найюр. — Многие слышали.
— Нет. Они спят.
Найюр понимал, что спорить бесполезно, — он знал дунианина — и потому ничего не сказал, а принялся копаться в разбросанных вещах, выискивая штаны.
Серве застонала и сбросила одеяло.
— Помнишь, как мы впервые с тобой разговаривали, — тогда, в твоем якше? — спросил Келлхус.
— Конечно, — отозвался Найюр, натягивая штаны. — Я непрестанно проклинаю тот день.
— Этот колдовской камень, который ты бросил мне…
— Ты имеешь в виду хору моего отца?
— Да. Она по-прежнему с тобой?
Найюр внимательно посмотрел на Келлхуса.
— Ты же знаешь, что да.
— Откуда мне знать?
— Ты знаешь.
Найюр молча оделся; Келлхус тем временем разбудил Серве.
— Но тр-р-рубы, — пожаловалась она, пытаясь спрятать голову под одеяло. — Я не слышала труб…
Найюр внезапно расхохотался.
— Опасная работа, — сказал он, перейдя на шейский.
— Какая? — поинтересовался Келлхус.
Насколько мог понять Найюр — в основном из-за Серве. Дунианин знал, что он имеет в виду. Он всегда все знал.
— Убивать колдунов.
Снаружи запели горны.
Ксерий вышел из ванны и поднялся по мраморным ступеням туда, где его поджидали рабы с полотенцами и душистыми притираниями. Впервые за много дней он ощущал гармонию и благосклонность богов… Он поднял голову и с легким удивлением увидел императрицу-мать, появившуюся из темной ниши.
— Скажите, матушка, — поинтересовался Ксерий, не обращая внимания на ее экстравагантный облик, — это случайность, что вы приходите в самые неподходящие моменты?
Он повернулся к императрице; рабы осторожно обернули полотенцем его чресла.
— Или вам удается вычислить нужное время? Императрица слегка наклонила голову, словно равная ему.
— Я к тебе с подарком, Ксерий, — сказала она, указав на стоящую рядом черноволосую девушку.
Ее евнух, великан Писатул, эффектным жестом снял с девушки одеяние. Она оказалась белокожей, словно галеотка, — такая же нагая, как император, и почти такая же прекрасная.
Подарки от матери — они подчеркивали вероломство подарков тех, кто не были его данниками. На самом деле они вовсе не были подарками как таковыми. Они всегда требовали чего-то взамен.
Ксерий не помнил, когда Истрийя начала приводить к нему мужчин и женщин. У матери был наметанный глаз шлюхи — императору следовало бы поблагодарить ее за это. Она всегда точно угадывала, что доставит ему удовольствие, и это нервировало Ксерия.
— Вы
Но Истрийя сказала лишь:
— Скеаос мертв.
