Она никогда не видела подобной красоты. В его внешности было нечто нереальное, божественное, не от мира сего. Поразительная изысканность, невероятное изящество, нечто такое, что в любой миг могло вспыхнуть и ослепить ее откровением. Лицо, ради которого билось ее сердце…
Дар.
Серве положила ладонь на живот, и на миг ей почудилось, будто она ощущает второе бьющееся в ней сердце — крохотное, словно у воробушка, — и его биение словно бы усиливалось с каждым мигом.
Его дитя… Его.
Как все переменилось! Она была мудра, куда мудрее, чем надлежало быть двадцатилетней девушке. Мир обуздал ее, показав ей бессилие насилия. Сперва сыновья Гауна и их жестокая похоть. Потом Пантерут и его неописуемая грубость. Потом Найюр с его безумием и железной волей. Что для такого человека, как он, могло значить насилие над слабой наложницей? Это просто была еще одна вещь, которую следовало сокрушить. Она поняла, что все ее усилия тщетны, что таящееся в ней животное будет унижаться, пресмыкаться и визжать, вылижет член любого мужчины, вымаливая пощаду, сделает все, что угодно, удовлетворит любое желание — лишь бы выжить. Она постигла истину.
Покорность. Истина в покорности.
«Ты сдалась, Серве, — говорил ей Келлхус. — И, сдавшись, завоевала меня!»
Время пустоты миновало. Мир, сказал Келлхус, готовил ее для него. Ей, Серве хил Кейялти, предназначено было стать его священной супругой.
Она будет носить сыновей Воина-Пророка.
Что по сравнению с этим все унижения и страдания? Конечно, она плакала, когда скюльвенд бил ее, стискивала зубы от ярости и стыда, когда он пользовался ею. Но потом она поняла, а Келлхус объяснял ей, что понимание превыше всего. Найюр был тотемом старого, темного мира, древним насилием, обретшим плоть. У каждого бога, говорил Келлхус, есть свой демон.
У каждого Бога…
Жрецы — и тот, который жил в поместье отца, и тот, который жил у Гауна, — твердили, что боги воздействуют на души людей. Но Серве знала, что боги и ведут себя как люди. И поэтому зачастую, глядя на Эсменет, Ахкеймиона, Ксинема и прочих, кто сидел у костра, Серве поражалась: как они могут не замечать? Хотя иногда она подозревала, что в глубине сердец они все понимают, но боятся в это поверить.
Но впрочем, они ведь, в отличие от нее, не спаривались с богом — и его обличьями.
Их не учили, подобно ей, как прощать и подчиняться, хотя постепенно обучались и они. Серве часто замечала, как он тонко, незаметно наставляет их. Это было поразительно: смотреть, как бог просвещает людей.
Даже сейчас он учил их.
— Нет, — гнул свое Ахкеймион. — Мы, колдуны, отличаемся от прочих нашими способностями, как вы, знать, отличаетесь происхождением. Какая разница, узнают ли окружающие в нас колдунов? Мы то, что мы есть.
— Ты уверен? — спросил Келлхус. Глаза его улыбались.
— Что ты имеешь в виду? — резко спросил Ахкеймион. Келлхус пожал плечами.
— А если бы я сказал тебе, что я такой же, как ты? Ксинем метнул взгляд на Ахкеймиона. Тот нервно рассмеялся.
— Как я? — переспросил колдун и облизал губы. — Это как?
— Я вижу Метку, Акка… Я вижу кровоподтек вашего проклятия.
— Ты шутишь, — отрезал Ахкеймион, но голос его прозвучал как-то странно…
Келлхус повернулся к Ксинему.
— Вот видишь? Мгновение назад я ничем не отличался от тебя. Разница между нами не существовала до тех пор, пока…
— Она по-прежнему не существует! — звенящим голосом выпалил Ахкеймион. — И я это докажу!
Келлхус изучающе посмотрел на колдуна; взгляд его был заботливым и встревоженным.
— И как можно доказать, кто что видит? Ксинем, сидевший с невозмутимым видом, хохотнул.
— Что, получил, Акка? Многие видят твое богохульство, но предпочитают об этом не говорить. Подумай об общине лютимов…
Но Ахкеймион вскочил на ноги; он явно был перепуган и сбит с толку.
— Это просто… просто…
Мысли Серве заметались. «Он знает, любовь моя! Ахкеймион знает, кто ты!»
У Серве в памяти всплыло, как она сидела верхом на колдуне, и девушка зарделась, но потом твердо заявила себе, что это не Ахкеймиона она помнит, а Келлхуса.
«Ты должна знать меня, Серве, знать во всех моих обличьях».
— Есть способ это доказать! — воскликнул колдун.
Он с нелепым видом уставился на окружающих, а затем, ничего не объяснив, бросился в темноту.
Ксинем пробормотал нечто насмешливое, но в тот же миг рядом с Серве уселась Эсменет, улыбаясь и хмурясь.
— Опять Келлхус накрутил ему хвост? — спросила она, вручая Серве чашку с ароматным чаем.
— Опять, — сказала Серве, взяв чашку.
Она плеснула несколько капель жидкости на землю, прежде чем начать пить. Чай был теплым; он лег ей в желудок, словно нагретый солнцем шелк.
— М-м-м… Спасибо, Эсми.
Эсменет кивнула и повернулась к Келлхусу и Ксинему. Вчера вечером Серве подрезала черные волосы Эсменет — подстригла ее коротко, по-мужски, — и теперь та походила на красивого мальчика. «Она почти так же красива, как я», — подумала Серве.
