Тем более необходимо было выступить на защиту памяти злополучного побежденного монарха от яростных нападок христианских полемистов. В их рассуждениях была своя логика. Разве не Сам Господь Бог, поразив нечестивца, явил всем и каждому наглядный пример своего гневного возмездия? Достаточно прочитать победные гимны святого Ефрема Сирина или обличительные слова святого Григория Назианзина. Столь страстных полемических сочинений дотоле, пожалуй, в позднеантичном мире не было. Григорий Назианзин пригвождает жалкого Отступника к позорному столбу, насмехаясь как над его заслугами (частично признаваемыми полемистом), так и над его ошибками и упущениями. Он перечисляет по порядку все слабости вероотступника, превратившего себя в гнилой сосуд, в котором больше не могло храниться Святое Миро Христианской Церкви: его нетерпение, его вспышки гнева, его смехотворные старания ввести справедливое правление, его физические недостатки, его нервозность; если же Отступник и творил кое-какие добрые дела, то лишь ради приобретения популярности! Ни слова о его целомудрии и телесной чистоте, о его аскетизме, самоотречении и трудолюбии! Ради того, чтобы представить Юлиана – врага церкви – вероломным и неблагодарным, православный полемист-церковник, даже восхваляет августа-арианина Констанция, как будто этот подозрительный тиран только и знал, что осыпать своего двоюродного брата Юлиана всевозможными благодеяниями! Похоже, гневный памфлетист в пылу полемики совсем забыл о том, что венценосный гонитель Юлиана одновременно был и лютым гонителем православной, кафолической, «никейской» церкви! Пристрастный, яростный и не знающий меры в своем обличительном пафосе, Григорий тем не менее весьма умело (ведь не зря он, на пару с Юлианом, обучался у лучших эллинских мастеров красноречия!) воздействовал на сердца, души и умы своих слушателей и читателей, убеждая их в своей правоте. Именно в его обличительных словах следует искать истоки позднейших «черных легенд» об Отступнике, превратившемся, в кривом зеркале Великого Каппадокийца, из высоконравственного защитника и обновителя эллинизма в карикатурный образ проклятого Богом и богооставленного адского служителя, отвратительного в своей жестокости мага, приспешника сатаны, соблазняющего «малых сих» отречься от Иисуса и продать свои души дьяволу…
В письме к своему другу Аристофану, за которого он в свое время так удачно замолвил слово перед василевсом Юлианом и которому он в итоге выхлопотал пост губернатора провинции Ахайя (в состав которой входили Македония и материковая Греция), оплакивающий «царя-священника» Ливаний объясняет причину своего молчания: опасно высказывать свое мнение клеветникам погибшего севаста, ибо на стороне этих клеветников стоит новая государственная власть. И потому ему представляется вполне достаточным чтить память друга, ушедшего в вечность, соблюдением почти единодушного траура. Аналогичные мысли антиохийский ритор высказывает и в своем письме философу (?) Фемистию, выразившему надежду, что Ливаний напишет речь в защиту их общего покойного друга: хоть Юлиан и мертв, но истина по-прежнему жива и достаточно сильна для того, чтобы заглушить голоса всех лжецов. Что и говорить – грустная отговорка, делающая честь умственной изворотливости антиохийского софиста, но никак не его мужеству…
Соль-Аполлон-Гелиос-Митра на солнечной квадриге
Впрочем, после нескольких месяцев безудержного ликования христиане стали понемногу успокаиваться. Проводимая августом-христианином Иовианом политика относительной веротерпимости весьма способствовало этому успокоению. И понемногу уцелевшие близкие друзья Юлиана начали извлекать из укромных мест полученные от императора-философа в свое время письма и демонстрировать их, подобно выскочкам, выставляющим напоказ драгоценные перстни на своих пальцах. Вскоре были обнародованы первые сборники сочинений воина-монаха бога Митры. Аристофану удалось привлечь к составлению одной из этих антологий своего друга Ливания, обещавшего предоставить для нее ту часть своей переписки с императором, обнародование которой не навлекло бы опасности на составителей и публикаторов. Да и сам ритор стал понемногу покидать свой «приют уединенных размышлений», даже выступая с публичными лекциями. Однако должно было пройти еще немало времени для того, чтобы Ливаний осмелился публично прославлять старания августа Юлиана возродить на «обновленческой» основе культ лучезарного Гелиоса-Аполлона.
