Одна мысль об этом теле приводила женское естество Рене в трепет. Эти вороные волосы, развивающиеся в момент занесения меча для удара, эти крепкие, покрытые шрамами руки, что он заработал в ходе бессонных ночей сражений и бегства. И холодные аметистовые глаза, не спускающие взгляда с жертвы в момент, когда меч разрывает на части плоть и прорубает кости.
Рене никогда не любила врать себе. Ей всегда нравилась человеческая смерть. Особенно та, что наступает далеко не сразу. Будто смотришь один и тот же спектакль с повторяющимся финалом, но совершенно разными дорогами к нему.
Ведь в таком случае, удовольствие получали оба: палач — от процесса и жертва — от окончания. Управлять человеческой агонией, решать когда сделать больно и когда остановиться. Это то, что спасало Рене от скуки и одиночества. Ибо даже мать с ребёнком не бывают так близки, как убийца со своей жертвой.
О, да! Она многих запытала, но ещё больше убила просто так — по пути к цели. И невольно, но Магистр задумывалась о том, чтобы поменяться ролями.
В свой самый последний миг, как финальный аккорд песни, характеризующий весь её жизненный путь. Это должна быть великая композиция! С органами, октобасами, лютнями, пиано… Эх, жаль, что все эти инструменты находились далеко за пределами Империи Доминос, покинуть которую Рене было не дозволено Патриархом.
Патриарх… Имя, внушающее трепет в сердца каждого служителя их Церкви. Абсолютная власть, чудовищная по своим размерам ответственность и великая мудрость.
Но у Рене, при всём уважении, оно отдавалось отвращением где-то глубоко, на осколках человеческого сердца. Память о сломанной воле, фантомной болью пронзала опустевшую оболочку, лишённую души.
